Книга Буратино. Правда и вымысел…, страница 100 – Борис Конофальский

— А что за пятна у тебя на рукаве?

— Так блевал, — ответил Алисандро.

— Кто блевал?

— Да труп блевал, всю бричку заблевал, пока я его до больницы довёз.

— Уйди отсюда, — устало произнес околоточный и захлопнул папку с надписью «Убийство», — уйди, чтобы глаза мои тебя не видели. Иди бричку чисть.

И стало грустно синьору Стакани, даже тоскливо, и захотелось ему сильно выпить или допросить кого-нибудь, чтобы зубы повылетали.

— Э-хе-хе, — вздохнул он, — только что было у меня убийство, и улика, и убийца. А теперь что? Только нанесение тяжких телесных повреждений. Вот если бы этот негодяй сдох, как всё было бы хорошо.

Околоточный подпёр кулаком голову и запел грустную песню. Эту неаполитанскую песню поют до сих пор, но раньше она звучала несколько иначе:

Скажите, девушки, подруге вашей:

Её поймаю, ноги обломаю.

Я эти ноги в зелёный цвет покрашу,

Пусть дуре будет стыдно, что зла была со мною.

Без ног-то дурочка сговорчивее будет,

А то вчерась прождал её напрасно.

А может, ноги покрашу ярко-красным,

Пусть знает милая, люблю её я страстно.

Петь околоточный любил и умел, он знал много песен, допел бы и эту до конца, но тут его подчинённые стали приводить свидетелей, и синьор Стакани прекратил петь, так как занялся своим непосредственным делом, а именно: стал снимать показания.

А рыдающие свидетели юного возраста стали прибывать в больших количествах, причём почти все с родителями, которые от серости своей не осознавали своего гражданского долга перед судебно-процессуальной системой и всячески цеплялись к полицейским:

— За что же вы его, моего ребёночка, забрали? — причитали родители. Он ведь не со зла, а по глупости малолетней.

— Он свидетель, — пытались пояснять полицейские.

— Так говорю, он же не со зла, — твердили родители, — а так он добрый, анадысь и картошку прополол. Уж вы его отпустите.

— Отпустим, — обещали полицейские, — только снимем показания.

— Зря вы волнуетесь, — продолжали ныть родители, — а мы бы уж сами показания сняли, отеческой рукой не так обидно.

Это всё ужасно злило околоточного. И тупые родители, и не менее тупые, рыдающие дети. И, не выдержав, синьор Стакани заорал своим полицейским, чтобы всех родителей гнали вон. Полицейские молча переглянулись, мол, чудит наш орёл, и тут же выгнали всех родителей на улицу. А злой Стакани оглядел оставшихся детей и, ткнув в одного ручкой, приказал:

— Эй, ты, с немытыми ушами, ко мне.

Вздохнул, открыл дело и начал снимать показания.

А в это время Рокко Чеснок уже стоял под зарешеченным окном камеры, где сидел Буратино, и орал:

— Буратино, Буратино!

— Не ори ты так, а то вся полиция города сбежится, — отвечал ему приятель из-за решётки.

— А твой папаша козёл, оказывается.

— Рокко, не будь банален. Что он тебе сказал?

— Он сказал, что, пока не дам ему пять сольдо, он своего зада из трактира не вынесет.

— Если ты дашь ему пять сольдо, он не вынесет своего зада из трактира двое суток как минимум.

— А что же делать?

— Не давать ему денег, пока не придёт сюда.

— А когда придёт?

— Тогда дашь ему, если меня выпустят, а сначала только покажи, что они у тебя есть.

— Так у меня их нет.

— Я знаю, — сказал Буратино и замолчал, он стал думать: открыть ли Рокко секретное хранилище денег и ворованных вещей или нет. Но выбора у него не было, и он произнёс: — Беги ко мне домой, залезь на чердак, там в огороде лестница припрятана. На чердаке, на третьей стропилине, в углу слева деньги припрятаны. Возьми десять сольдо и беги за отцом.