Книга Бездушиш, страница 127 – Андрей Рымин

Брешет. Причём, брешет плохо. Нотки в голосе — одна фальшивее другой. И дрожит весь осиной на сильном ветру. Эк его пробрало.

— Зачем врёшь? Я же вижу, что ты Источник. Ойкумена таких как ты не родит.

— Какой ещё Источник? Не знаю таких. Ничего не знаю, — принялся испуганно тараторить мужик.

Тьфу, напасть! Куда его, такого мыша дрожащего, ещё сильнее пугать? Заикаться же от страха начнёт, а то и вовсе потеряет дар речи. Но придётся. Не болью же ему язык развязывать.

— Я ведь пока по-хорошему спрашиваю. Лучше не зли меня. Пожалеешь.

Но в ответ лишь пыхтение и внезапное:

— Бежать тебе надо, бездушный. Я ведь сдам тебя.

— Смерти ищешь?

— Не губи! Мне нельзя помирать! Княженьку подведу! Не губи!

И, что мне с ним с таким делать? Никодим, тот тоже от страха дрожал, но хотя бы пытался помочь, несмотря на наложенный на него запрет. Может, этому чудику Вилоры тоже мозги промыли?

— А ну хватит, — снова зажал я трясущемуся Прохору рот. — Либо ты сейчас врать перестанешь и про всё мне расскажешь, что спрашивать буду, либо придётся тебе шею свернуть.

Что⁈ Плачет?

— Не поможет, — сквозь слёзы простонал Прохор. — Хоть на части меня режь, хоть живьём ешь, а хозяина я не предам. Запретил княженька… Ну, нельзя мне! Нельзя! Ничего не скажу.

И рыдать. Да… Дела… Тут всё хуже, чем с Никодимом. Запретил ему князь. Но князь — бездарь из местных. Он не может волшебный запрет наложить. А что, если…

— Тогда князя убью.

— Нет! Нельзя! Нет! Лучше меня! Не княженьку! Нет!

Пришлось снова заткнуть ему рот.

— Пошутил я. Не буду я убивать князя. Успокойся.

Всё ясно. По выпученным глазам Прохора и по его безуспешным попыткам лягнуть меня легко сделать вывод. Тут не просто запрет говорить на какие-то темы. Этот старый Источник за своего князя готов жизнь отдать. Он ему всей душой предан. Дядька, словно привязан к хозяину даром, заставляющим Прохара боготворить своего господина. Может Связка на двушке? Или даже на трёшке? Вот гады…

Жизнь отдать… А ведь он именно её как раз и отдаёт через эту золотистую ниточку. Ну Вилоры… Так это сейчас где-то и Тишка моя какую-нибудь знатную «пиявку» не просто через эту колдовскую соломинку кормит своей собственной молодостью, но и делает это с радостью. Как же мерзко…

А что, если перерубить пуповину? Вернётся к одурманенному Прохору разум? Станет он после смерти князя нормальным? Сможет свободно говорить о том, о чём ему тот запретил? Эх… Не узнать теперь, что стало с Источником, который Никодима питал. Связка ведь — очень опасный дар. Вдруг, прикончив «пиявку», которая присосалась к сестрёнке, я и Тишку убью?

— И что мне с таким тобой делать… — задумчиво пробормотал я.

Прохор чуть успокоился. Рыдать перестал. Мычит что-то. Ладно, послушаем, что хочет сказать.

— Прости, Тёмный, — выдохнул вновь получивший свободу говорить дядька. — Я могу тебя понять, а вот помочь — нет. Не по силам тебе мне язык развязать. Не предам князя-батюшку. Хочешь добрый совет? Приложи меня по башке посильнее, так, чтобы я спать улёгся, не насмерть, и тикай отсюда. Убьёшь — осерчает княже. Искать тебя будет рьяно — из-под земли достанет. Я нестарый ещё — могу долго ещё служить князю-батюшке. А оставишь в живых — так вас, вольных отступников много по миру шастает. Одним больше, одним меньше. А, что рожа приметная, детская — так ты под Личиной поди.