Книга Крик потревоженной тишины. Книга 2, страница 245 – Матвей Дубравин

— Но ваша совесть…

— Молчи уже! – потребовал старик, и теперь Маркус не понимал, как ему удержать вице-короля в их подземелье.

Он мог бы крикнуть ещё что-нибудь, но испугался прогневить старика, который временно замещал главу Ордена. И поэтому Маркус промолчал.

— Моя совесть останется при мне, – ответил Ален, выходя на поверхность.

Маркус сел на сырую землю. «Если бы я подробно рассказал обо всём, что тогда видел, я бы смог выполнить волю Закона, – с грустью подумал он. – И если бы я начал говорить чуть раньше, то тоже мог бы задержать его дольше. Да и говорить я мог чуть помедленнее. А то протараторил всё. Неужто я не справился…» Он заплакал, и члены Ордена принялись его утешать.

Слова, которые были написаны в книге Илдани, привели многих в замешательство.

Он стоял за кафедрой посередине Зала Собраний. За его спиной пролегала ковровая дорожка, ведущая к выходу из Зала. С трёх сторон его почти амфитеатром обступали высокие трибуны.

Две секции. Одно место посередине. Ничего необычного.

Зал был таким же, как и задолго до рождения Илдани. Слева сидели 38 профессоров, справа – 38 служителей Закона. Посередине сидел какой-то человек, наверно секретарь, который ничего не решал и должность которого была чисто формальной. Итого собралось 77 человек по числу Явлений Закона.

Никто из них не прерывал Илдани. Каждый прочитал его книгу ещё до начала её защиты, как то и было положено. Теперь же от Илдани требовалось выступить с коротким докладом, минут на двадцать, где нужно было обобщённо пересказать свои идеи. После этого наступало время обсуждения его книги и доклада, в ходе которого Илдани должны были задавать вопросы. По итогу этого собрания должно было быть принято решение – станет Илдани служителем Закона или нет.

Илдани подготовился к докладу очень хорошо. Кроме того, он боялся выйти за отпущенные ему временные рамки, поэтому сократил свой доклад, как мог. Говорил он быстро, делая паузы только в самых необходимых местах. Выходить за регламент было строго запрещено. К кафедре были прикреплены механические часы с обратным отсчётом.

Это были специальные часы, сделанные более полувека назад. Их корпус был почти прозрачным, и все шестерни оставались на виду. Циферблата не было. Вместо него была прямоугольная панель, на которой в два ряда располагались небольшие медные пластины. В первом ряду их было двадцать, во втором – двенадцать. Пластины нижнего ряда отсчитывали секунды: каждые пять секунд одна из пластин пряталась внутрь механизма. Когда исчезали из вида все двенадцать пластин, проходила минута, и с верхнего ряда исчезала одна из двадцати пластинок. Одновременно с этим все пластины нижнего ряда вновь занимали свои места. Так сидящим в зале можно было следить за временем до конца доклада с точностью до пяти секунд.

Илдани не мог видеть панель с пластинами. Это считалось элементом самодисциплины выступающего: он должен был ориентироваться на чутьё и на щелчки, с которыми прятались внутрь механизма пластинки часов. Илдани не слушал эти щелчки: он полностью сосредоточился на тексте, который занимал все его мысли уже более месяца. Перед ним лежал набранный текст доклада, но Илдани ни разу не заглянул в него, а смотрел только на выражения лиц своих слушателей. Впрочем, к концу выступления он перестал обращать на них внимание. Он полностью погрузился в то, что говорил. Как он это говорил – быстро или медленно, выразительно или монотонно, – он уже и сам не понимал. Может, он стоял неподвижно, а может, размахивал руками, как демагог на площади, – он не отдавал себе отчёта. Все его репетиции перед зеркалом оказались напрасными.