Книга Жестокая любовь мажора, страница 10 – Маша Демина

— Видишь ли, — он цинично прерывает мой словесный поток. — Помимо того, что ты испортила дорогое платье, разбила посуду и сломала стол…

— Я не…

— Это произошло по твоей вине! — повышает он тон, вскакивая из-за стола. — Если бы ты не строила из себя целку, а сработала профессионально, все бы остались довольны! А теперь в высших кругах нашего города мой клуб поливают помоями! И все из-за какой-то идиотки с принципами!

Он выдыхает и, одернув пиджак, нервно зачесывает пальцами волосы назад. Затем возвращается в кресло и продолжает спокойнее.

— Есть люди, с которыми нельзя допускать ошибок, Самойлова. И Арзамов в золотой тройке этих людей. — Директор откидывается на спинку и небрежно вскидывает ладонь. — Мне жаль, Самойлова, у тебя милая мордашка, но мы вынуждены с тобой попрощаться.

Горячая волна вспыхивает в моей груди и подскакивает к горлу. Жжение впивается иглами и безжалостно поднимается еще выше: к носу и глазам. Настолько, что мне физически больно.

— Владимир Ви…

— Нет, девочка, давай простимся достойно, без слез.

Я всхлипываю и быстро вытираю выскользнувшие из глаз горячие капли обиды.

Кирилл пытается вырваться из рук, но я силой притягиваю его обратно, переступая с ноги на ногу.

— Я… Я прошу вас, — ком в горле мешает говорить, — дайте мне хотя бы две недели, пока я не подыщу что-то другое.

— Прости, Самойлова, но нет. Мы не готовы рисковать своей репутацией. Да и дурной пример заразителен. А мне это не нужно.

Мой подбородок дрожит. Это хороший клуб для заработка, здесь чаевые бывают больше зарплаты. Где я еще найду такое место? И сколько у меня уйдет на это времени?

— У меня маленький ребенок… Прошу вас…

— О ребенке нужно было думать раньше. Услужи ты вчерашнему гостю, золотые памперсы бы сегодня покупала.

Мне становится тяжело дышать, а ком в горле становится таких размеров, что говорить физически невозможно.

Я киваю: мол, все поняла, и разворачиваюсь, чтобы уйти.

— Подожди.

Я останавливаюсь и оборачиваюсь, а в глазах будто куча стекла, так больно смотреть. Но я вижу. Вижу, как он вынимает из внутреннего кармана пачку денег и, отсчитав несколько розовых купюр, небрежно кидает их на стол.

— Возьми. Пригодятся.

Я горько усмехаюсь, и слезы наконец брызгают из глаз.

Если я думала, что чувствовала себя униженной в той випке, то очень глубоко заблуждалась.

Унижение, которое я испытываю сейчас, душит со всех сторон. И оно наполняет меня до краев кипятком, когда я все-таки беру брошенные мне, как подачку, деньги.

Горькое дежавю бьет под дых и, задыхаясь, я выбегаю из кабинета и устремляюсь прочь.

Выскочив на улицу, усаживаю сына в коляску и как можно скорее ухожу от этого места. Чувство стыда, неловкости и презрения к себе преследует меня, пока я не останавливаюсь в парке, где практически нет вечно спешащих куда-то людей.

Я падаю на скамейку и разворачиваю к себе сына. Расставляю ноги и пододвигаю сидячую коляску, облокачиваясь на перегородку.

Кирюша улыбается мне зубастой улыбкой, и я улыбаюсь ему в ответ. Пускай сквозь слезы, но эта улыбка искренняя.

Сынок подается вперед, и его светлая шевелюра раскачивается из стороны в сторону, когда он оттягивает мои щеки, а я быстро втягиваю их в себя, и тут он заливается смехом.

Кирюша повторяет то же самое, и его смех опять разносится вокруг звонким эхом.