Книга В поисках дома, страница 50 – Валентина Бёрнс

Хоуп обнаружила, что он фанат баскетбола и каждый вечер перед сном просматривал самые яркие моменты НБА, независимо от того, насколько поздно возвращался домой.

На ней даже начало сказываться его пристрастие к рок — музыке 90 — х, и теперь она уже не раз ловила себя на том, что напевает в душе «Wonderwall».

Но сколько бы нового она ни узнавала о нем каждый день, больше всего ее умиляла та нежность и преданность, которую он питал к своей дочери. Его защитная любовь к Руби растопила ее сердце. Настолько, что она начала забывать в чем смысл ее ухода.

Кроме того, произошедшее с Гейбом в ванной больше не повторялось, и он не подавал никаких намеков на повторение. Будто они заключили молчаливое соглашение о том, чтобы не обсуждать и не пытаться ничего воссоздать. Насколько сильное влечение ни продолжало бы бурлить между ними, оба успешно его игнорировали.

К утру субботы Хоуп смирилась с тем, как обстоят дела, убежденная, что это к лучшему. Большую часть утра она рисовала и теперь рассматривала цвета, сталкивающиеся на холсте. Насыщенные зеленые и коричневые оттенки смешивались с желтыми пятнами там, где падал свет. Розовый, фиолетовый и синий придавали картине акцент.

Хоуп представлялась прогулка по лесу. Ее путь шел к свету за его пределами. Картина говорила о вере, доверии и надежде. Обо всех недостижимых для нее чувствах.

Почему все не могло быть так просто? Следовать по тропе и выйти на красивый, красочный, ароматный и мягкий луг. Все свое детство она провела на таком лугу. Идеальном и безопасном. Невинном и уютном.

Когда она узнала об удочерении, ее первой реакцией был шок. Сразу за ним последовали обида и унижение. Ее мир разлетелся на куски. Ее луг был уничтожен.

Посмотрев на часы, она увидела, что уже 14:00. Скоро ей нужно быть у Руби. Вытерев руки тряпкой, она пошла в спальню переодеться. На ее прикроватном столике судорожно вибрировал телефон. Взглянув на экран, она увидела мелькнувшую надпись: «мама».

Когда — то давно у них с Одри были завидные отношения матери и дочери, но слова кузины на вечеринке по случаю ее шестнадцатого дня рождения заставило Хоуп сомневаться во всем. К тому времени, когда в прошлое Рождество она подарила родителям набор для ДНК — теста, близость, которую она когда — то разделяла с матерью, уменьшилась. Тест был лишь формальностью. Последним гвоздем в крышке гроба.

Но именно этот гвоздь причинил больше всего боли ее родителям. Опустошение на лице Одри, когда она развернула упаковку и увидела тест, и слезы, которые тут же навернулись у нее на глазах, когда Хоуп сказала: «Я хочу знать, откуда я родом» — это было достаточно ужасно и неловко, чтобы заставить Хоуп поверить, что с того момента, возможно, уже ничего не вернуть.

Да, она прекрасно справилась с тем, чтобы испортить Рождество и развалить свою семью. Но, черт возьми, разве она не имела права знать о себе? Осознание того, что от нее так долго скрывали правду, создавало ощущение, что это какая — то грязная тайна. Будто она была грязной тайной, и это знание налипло на нее пятном.

Хоуп смотрела, как гудит телефон, пока тот не замолчал. Она давно не отвечала на мамины звонки.

Когда она надела джинсы и свитер, жужжание возобновилось. А если бы вибрация звонка сопровождалась прикрепленными смайликами, то это было бы красное, сердитое лицо.