Книга Собственность Верховного бестиара, страница 73 – Марина Эльденберт

Сейчас же не представлял, что делать вообще. Алина – такая хрупкая, нежная, светлая, от нее все плохое отскакивало как от выстроенного щита. Даже странно, что Михаила не разорвало за то, что он с ней сотворил. Но и он сам оказался немногим лучше. Поэтому когда Алина спросила, верит ли он ей, спросила так искренне, так открыто, внутри снова все зажгло и сдавило. На сей раз от стыда: думать о ней так, как подумал он – что она сама согласилась на это свидание, что сама хотела этого поцелуя, было низко. Жестоко.

Поэтому он и ответил так, как ответил. А после снова замкнулся, не представляя, о чем дальше вести разговор. Она же чуть подалась к нему, коснулась его руки и тихо произнесла:

— Я счастлива.

Ни слова о том, что он на нее чуть ли не накричал, ни слова о том, как он ее оскорбил. Хотя… оскорбить можно того, кто такое по отношению к себе позволяет. Алина не позволяла. Никогда. Ни ему, ни Михаилу. В каком-то смысле эта хрупкая нежная девочка оказалась сильнее их двоих, вместе взятых.

Она даже смотрела на него сейчас так, словно этой грязной сцены не было и в помине, и Богдан не удержался, заключил ее лицо в ладони.

— Прости меня, – произнес, глядя ей прямо в глаза. – Прости за недоверие. За то, что сказал. За то, как я себя вел.

Алина улыбнулась. Так удивительно светло, сказала:

— Прощаю, – и Богдана окончательно повело. Втянув ее к себе на колени, он впился жестким поцелуем в нежные губы, вплетая пальцы в ее прическу, стягивая волосы, заставляя ее запрокинуть голову. Она всхлипнула, и сама эта беззащитность заставляла его дуреть так, как ничто и никогда. Касаясь губами открытой шеи, бешено бьющейся жилки пульса, он прихватил ее губами. Чуть ниже – впился зубами в кожу, оставляя на ней свои отметины, словно клеймил.

Алина выгнулась в его руках, текучая и гибкая, как лоза, хрупкие пальцы скользнули по грубой ткани мундира. Он же почувствовал так, словно по обнаженной коже.

— Не останавливайся, – попросила она, когда Богдан оторвался от ее шеи, обожженной поцелуем-укусом, горящим на ее коже красным пятном.

Не останавливаться? Да если бы даже он мог, не стал бы. Она была нужна ему как воздух, как свет. Как сама жизнь, и хрупкие застежки ее наряда под его руками срывались с ткани. Сначала Богдан потянул вниз платье, потом – ослабил шнуровку корсета, освобождая упругую девичью грудь. Алина вскрикнула, когда он сдавил нежные вершинки пальцами, закусила губу и потянулась к ремню на его брюках.

Алина

Сама не ожидала, что так осмелею. С другой стороны, сегодня во мне словно что-то окончательно изменилось. И это окончательно толкало меня на безумства: например, упоительно-медленно расстегивать брюки Богдана, ерзая на его бедрах. Он, впрочем, в долгу не оставался, стянув платье до тех пределов, до которых оно вообще с меня стягивалось, сдавил мои ягодицы, заставляя чувствовать каждый отпечаток его пальцев на моей коже.

В тишине, которая звенела в летящей на огромной скорости карете, было слышно только наше дыхание, и мое уже звучало так, что это было неприлично. Но… Богдану нравилось. Я точно знала, что ему нравится, потому что даже сейчас, слыша срывающиеся с моих губ выдохи-стоны, он под моими ладонями становился все тверже и горячее.

И вот это уже будоражило меня. Заставляло выгибаться в его руках, желая большего. Совершенно ненормальное чувство, когда вместе с лаской тебе хочется боли, но я уже привыкла. Привыкла, что это нормально для меня, что это нормально для него, старалась не думать о том, что то, что сделал со мной Михаил, изменило меня навсегда.