Книга Возлюбленная Верховного Бестиара, страница 126 – Марина Эльденберт

Никто из сопровождающих Богдану не писал, кроме Вениамина, о чем писал он, я тоже не спрашивала. У мужчин должна быть своя, мужская территория. Что же касается меня… я складывала стопкой письма от отца. Подозреваю, в конвертах были вложены листочки и от брата с сестрой, а может быть, и нет. Я ни одно из них не вскрыла, хотя они начали приходить чуть ли не сразу, как я уехала с ним, и об этом стало известно.

Но вскрыть их я не могла себя заставить. Я долгое время считала себя сильной, но понимала, что и у моих сил есть предел. Встреча с родными, пусть даже вот так, через строчки на бумаге, стала бы для меня очередным серьезным испытанием. Поэтому новое письмо, как и предыдущее, я отложила, чтобы потом добавить к стопочке в ящике стола.

— Мам, я пойду кормить кошек! – В комнату вбежала дочь, уже полностью одетая, с мисками, полными еды, оставшейся после завтрака. Как же она повзрослела за эти месяцы! Не просто научилась одеваться сама, у нее даже лицо изменилось.

— Да, солнышко, – на глаза навернулись слезы.

Вспомнились слова Евгения о том, что Север – не место для детей. Но я делала все, чтобы Снежана была счастлива, и не услышала от нее ни слова жалобы.

Дочь выбежала из комнаты, заскрипела дверь, впуская холод, тут же заскрипела снова, отсекая его. Пламя свечи задергалось в разные стороны, запрыгало по бумаге, потом успокоилось. На Севере наступили дни, когда ночь вообще не покидала земли, поэтому расход свечей был огромный. Можно было пользоваться магией, но я старалась не злоупотреблять. Подставить Богдана мне хотелось меньше всего, а моей магии не должно было хватать на такое. Здесь я почти не занималась ею, разве что чувствовала ее внутри, как постоянную спутницу. И не только ее… вот уже несколько дней я отчетливо ощущала, что нас стало больше.

Изменившийся вкус чая по утрам, тошнота и головокружения, как и отсутствие явных женских признаков только подтверждали мою теорию. У Снежаны скоро будет братик или сестричка. Но как рассказать Богдану? Он же не согласится, чтобы я родила здесь, а ссориться не хотелось.

Уж точно не сейчас, когда Михаил вот-вот снова накроет своей властью всю Лазовию, и у нас наверняка возникнут проблемы посерьезнее.

Я бросила взгляд на последнее письмо, ожидая увидеть там что-то от Вениамина или от Семена, но увидела на конверте незнакомое имя.

«Юлиана Сомова».

Кто она такая? Сомова, Сомова, Сомова… хотя Сомова – это была фамилия Зарины, няни Снежаны, бесследно исчезнувшей в тот день, когда у Богдана произошел выброс силы.

Я вскрыла конверт и достала сложенный вдвое листок исписанный грубыми, печатными буквами. Это было первое, что бросилось мне в глаза, а следом за ним по сознанию раскаленным клеймом прошлась первая строчка.

«Теперь, когда моей сестры не стало, я могу рассказать, что случилось тогда в Талминбурге…»

Не в силах поверить в то, что вижу, я поднесла листок поближе к огню свечи.

«Зарина сделала это не со зла, она спасала меня, вы сами знаете, каким жестоким может быть Верховный. Он приказал ей добавить в его утренний кофе какую-то жидкость, и, возможно, именно поэтому Богдан Велимирский тогда не сумел справиться с Бездной. Зарина умерла, говорят, что легкие застудила, но я знаю, что ее отравили. И это письмо – меньшее, что я могу для нее сделать. К ней даже духовника не пустили, когда она умирала, а ведь это важно для каждого, очиститься от грехов перед смертью. Надеюсь, вы сможете ее простить. Она правда очень любила Снежану. И вас».