Книга Дочь его врага, страница 27 – Виктория Богачева

Впрочем, я тоже не стану с ним работать. Потому что говорить с ним было невозможно.

Я легла, подтянув колени к груди, и уставилась в потолок.

Мысли против воли вернулись к последним словам Эшворта. Про отца.

«Забавно слышать призывы к равенству и справедливости от дочери Рихарда Блэкмора».

Он сказал это так, будто справедливость и имя моего отца были несовместимы. Будто само сочетание казалось ему нелепым.

И ещё: «попробуй, если ещё увидитесь». С каким-то злым удовольствием, словно представлял эту сцену и находил её забавной.

Что он имел в виду?..

Отец был строг, да. Требователен. Но несправедлив?..

Я попыталась вспомнить. Детство в военных гарнизонах, переезды, чужие города. Отец тогда ещё служил, и мы жили при казармах. Я была маленькой, но помнила обрывками, что он командовал, и его слушались.

Но как он командовал? Что делал с теми, кто не слушался?

Я никогда не задумывалась об этом. Для меня он был просто отцом. Но для других он был офицером. Потом — советником при дворе.

И Эшворт знал его именно в этом качестве. Что между ними произошло? Откуда долг жизни и откуда ненависть?

«Попробуй».

Сказал так, будто был уверен, что я не знаю чего-то важного. Чего-то, что изменило бы мой взгляд на собственного отца.

— Он просто хотел задеть меня, — произнесла я вслух.

Ударить побольнее, чтобы я замолчала. Это было бы проще всего.

Я закрыла глаза. Вопросов стало ещё больше, а ответов не прибавилось. И спросить было не у кого. Не у Эшворта же, который хлопает дверьми и цедит слова сквозь зубы.

А вот утро — для разнообразия — принесло сразу два приятных сюрприза.

В трапезном зале за столом адъютантов царила тишина. Все трое лишь однажды взглянули на меня: когда я села на скамью, постаравшись отодвинуться подальше. И всё на этом. Со мной не говорили, на меня не смотрели. И не обсуждали так, словно меня за столом не было.

Завтрак уже подходил к концу, когда Эшворт поднялся из-за преподавательского стола. Обычно он уходил первым, но сейчас остался на месте, и по залу прошла волна затихающих разговоров. Курсанты поворачивались к нему один за другим, пока не стало совсем тихо.

— После завтрака всем собраться во дворе академии, — сказал Эшворт. — Курсанты, адъютанты, преподаватели. Без исключений.

И лишь затем вышел, не дожидаясь вопросов.

Зал загудел. Адъютанты за моим столом переглянулись — впервые за утро — и во взгляде Первого мелькнуло что-то похожее на беспокойство. Видимо, внеплановые построения в академии случались нечасто. Затем он повернулся ко мне, и я улыбнулась.

Странно, но сегодня в нём не чувствовалось прежней уверенности, которая распирала его буквально вчера. И неестественная тишина за столом показалась мне вымученной. Я даже подумала, что молчали адъютанты не по своей воле...

Когда во взгляде Первого вспыхнуло раздражение, я поставила кружку и встала. Что бы ни происходило во дворе, мне полагалось быть рядом с Эшвортом. Туда я и направилась.

Во дворе было холодно. Утренний ветер гнал по каменным плитам мелкий сор, и над академией висело низкое, серое небо без единого просвета.

Когда я увидела Освальда, то невольно сбилась с шага. Потому как ожидала чего угодно, но не его.

Бывший адъютант ректора стоял в центре двора, и по обе стороны от него замерли два стражника в форме академии. Руки Освальда были сцеплены за спиной — не связаны, но он держал их так, словно не знал, куда деть. Китель на нём был расстёгнут, нашивки адъютанта сняты. Без них форма выглядела пустой.