Книга Изменил, Сибиряк? Признавайся!, страница 14 – Елена Архипова

— Рассказывай – о чем говорили и что конкретно он у тебя обо мне расспрашивал.

Глава 6

Михаил.

Никогда не думал, что сильные женщины – это про меня.

Не нравились. Не цепляло. И не потому, что я деспот и абьюзер.

Ну хорошо, я – деспот!

Место женщины дома. Растить детей, готовить ужин и ждать мужа, когда он вернется домой с мамонтом, волоча того за хобот.

Да, вот такой я устаревший.

И такие формы, как у этой, чтоб её, Зайки, меня никогда не привлекали!

Партнерша должна быть гибкой и раскрепощенной. Не знаю, как у неё с первым, а вот со вторым определённо всё в порядке. Видел я, как она сидела и чем-то там своим в телефоне занималась, пока мы с этой дурой на моем столе… тоже занимались.

Член в штанах, стоило только мне вспомнить Марьяну, сидящую в моем кабинете, резво дернулся.

Что за нахрен? Когда это мне стало нравиться присутствие третьего в процессе?

Встал, дошел до двери, открыл и, не глядя ни на кого, рявкнул:

— Виталина, кофе! Цербер, зайди.

Николай материализовался мгновенно, вошел, закрыл за собой дверь, замер привычным изваянием. Знает меня уже страшно сказать сколько лет. Понимает, что сейчас меня лучше не злить!

Я дождался, пока помощница принесет мне кофе и выйдет. Не хотелось прерываться потом с её появлением. Что-то мне подсказывало, что Цербер меня сегодня удивит.

Скомандовал:

— Рассказывай! Всё, что нарыл на Марьяну! И имей в виду, я тебе ещё прокола с её фееричным появлением в моем кабинете не простил! Так что давай, хоть сегодня не налажай.

Подхватил кружку с кофе, встал у окна. Зря, что ли, я в своем кабинете на последнем этаже делал окна в пол? Шикарный вид!

Моё замечание о собственном проколе Николай проигнорировал, начав рассказывать:

— Марьяна Кирилловна Зайка. Сорок три года. До тринадцати лет жила с родителями. Обычная семья. А потом, в один из вечеров, отец встал, сходил на кухню, взял нож и молча прирезал мать.

— С хрена ли? – от неожиданности я чуть кофе не подавился.

— Острый психоз на фоне увольнения из органов с волчьим билетом.

— Подстава, или было за что?

— Подстава.

И вот по мере рассказа Цербера о Марьяне, пазлы в моей голове потихоньку начали складываться, давая её портрет.

В тринадцать лет остаться сиротой и попасть в детдом – это, конечно, пиздец.

— Погоди! А что бабки, дедки, тетки? Никого, что ли, не было из родни, кто бы девочку к себе забрал? – переспросил уточняя.

— По линии матери не было никого. А по линии отца была бабка, его мать. Но она отказалась брать девочку к себе. Винила её мать в том, что сын кукухой поехал, – прозвучало мне в ответ.

— А было за что винить?

— Нет, как я понял. Просто сын, по её мнению, женился не на той.

— Ясно, продолжай.

И Цербер продолжил говорить, а я слушать, и охреневать, как ей непросто пришлось.

Понятное дело, что Марьяну никто не захотел удочерять – уже слишком большая. Берут-то, как правило, маленьких. А тут подросток, к тому же у отца с кукухой проблемы. Кто его знает, как у дочери будет.

Легко влиться в коллектив подростков, которые всю жизнь прожили в детдоме, тому, кто до этого жил в благополучной семье – это тоже вряд ли получится. Или ты становишься жертвой, загоняемой и шпыняемой всеми, или дерешься со всеми до последнего, отвоевывая, выгрызая и выцарапывая свое право на существование.