Книга И на небе есть Крест, или Ловушка для падающей звезды, страница 46 – Наталья Андреева

— Она живет здесь? Почему? — повторил свой вопрос Коля Краснов, принимая из рук хозяина стакан с глинтвейном.

— Места много, а?

— Я серьезно.

— И я серьезно. Слушай, тот мальчишка… Он обознался. В голову не бери.

— Мне так не показалось. С чего бы Ева стала давать деньги незнакомому гею?

— Она такая. Чувствительная.

— Я же видел ее паспорт, Виктор Петрович. Никакая она не Ева.

— Ну и что? Не понравилось, как ее родители назвали, придумала себе другое имя. Мало женщин так поступает? Назовется Анжелиной, а на самом деле Машка или Дашка. Особенно если карьеру делает в шоу-бизнесе. Там вообще псевдонимы берут через одного.

— Допустим. Но почему она молчит?

— Характер такой. Думаешь, я от нее много слов слышал?

— Но ведь это вы подобрали ее в…

— Кто тебе сказал? — вздрогнул Фонарин.

— Да ведь слухи-то все равно идут!

— Вот именно: слухи. А про тебя написали, что пластическую операцию сделал. Что ж, поверить? А?

— Так ведь это вы же заказали статью! — не выдержал Коля. — Это вы мне жизнь испортили!

— А ты не лезь куда не надо! Я тебе девочку доверил, думал, оценишь.

— Я не могу жить с человеком, который молча страдает по непонятной мне причине и из-за этого ни любить нормально, ни жить нормально не может!

— Страдает, говоришь? — нахмурился Фонарин.

— Почему не рассказать все? А так я чувствую себя посторонним. Человеком, которого наняли в мужья. Но я при ней не швейцар, чтобы ее страдания каждый день принимать, словно пальто в гардеробе, и в шкаф вешать. Я человек, я артист, в конце концов. Я личность. Можно было кого-нибудь другого нанять?

— Она тебя захотела.

— Что значит захотела? И почему вы все ее желания исполняете?

— Давай, Коля, оставим эту тему. Бессмысленный разговор. Вы все равно разошлись. Она тебе теперь никто.

— Так почему она не отдает ключ и почти каждый день приходит в мою квартиру?

— Да любит она тебя, неужели непонятно?! Как может, так и любит. Это пройдет. У нее такая жизнь была, что о ней не то что рассказывать, думать не хочется. Она старается все забыть. Вот и не трогай ее.

— Так вы все знаете? Знаете и жалеете ее. Извините, Виктор Петрович, но вы и благотворительность… Извините еще раз, но это две вещи несовместные. Как гений и злодейство.

— Ишь ты, начитанный какой! Мальчишка! Сам, конечно, гений, а я, значит, злодей, и поступки мои должны быть злодейские. Много ты про меня знаешь! — Фонарин помолчал с минуту, глотнул вина, потом вдруг разоткровенничался: — Я ведь обидеться могу, да не стану. Обижаются только дураки, а умные прощают. Но прощают с умом, чтоб выгоду иметь, потому как в обиде выгоды нет. А насчет моего злодейства… Два раза на меня покушались, один раз в реанимации лежал. Сам в долгу никогда не оставался. Два года за границей скрывался, и не в фешенебельных отелях. В трущобах. И сейчас у меня проблемы. Потому как у меня казино, а игорный бизнес нынче запрещен, сам знаешь. Опять в трущобы хочу податься. Большого Белого Человека сначала негры в Африке уважать научились. У меня семья когда-то была… Не могу я ими рисковать. Не могу и не хочу.

— Кем — ими?

— Коля, забудь ты про нее. Ну, походит она к тебе еще немного и исчезнет. Уже навсегда. Она же тебе не мешает.

— Хорошо. А что со статьей?

— А что со статьей? — Фонарин сделал удивленные глаза.