Книга На линии огня, страница 104 – Кэти Андрес

— Тестовый запуск? – переспросил он с сомнением, но уже без прежней горечи.

— Именно, – я поцеловала его в мокрый, холодный кончик носа. – Норматив по оперативному развертыванию сдан на «отлично». Реакция мгновенная, прибытие к месту вызова – рекордное. Министерство бы тебе медаль дало за такую скорость. Но…

Я прижалась к нему всем телом, чувствуя, как он снова начинает реагировать на мою близость.

— …но теперь, товарищ начальник караула, когда пожарная тревога отменена и основное пламя сбито, я требую полной, тщательной проливки конструкций. – Я многозначительно провела рукой вниз по его животу. – Чтобы ни одной искры не осталось. Ты же сам говорил про марафон и количество подходов? Вот и доказывай.

Глеб хрипло рассмеялся, и этот звук, смешанный с шумом воды, был музыкой для моих ушей. Он перехватил мою руку, прижал к губам мою ладонь, а потом его взгляд изменился. Вина исчезла. На ее месте загорелся тот самый темный, голодный огонь, который я видела в начале. Только теперь он был уверенным, расчетливым и бесконечно нежным.

— Проливка конструкций, говоришь? – прорычал он мне в губы. – Принято, Центр. Вызов принят.

Он выключил воду одним резким движением, подхватил меня на руки – снова легко, будто я была пушинкой, – и вынес из ванной, даже не дав нам толком вытереться.

Мы оставляли мокрые следы на ламинате, капали водой на ковер, но мне было плевать. Мой внутренний контролер чистоты, увидев этот беспредел, просто махнул рукой, взял отпуск и ушел пить валерьянку.

Глеб донес меня до спальни и бросил на ту самую новую кровать-аэродром, которую я так нахваливала по телефону. И, черт возьми, она действительно стоила своих денег.

А потом началось то, чего я так боялась и о чем так мечтала.

Глеб не шутил. Он действительно соскучился. И он действительно умел «работать».

Всю эту ночь мы не спали. Мы изучали друг друга заново, сантиметр за сантиметром, шрам за шрамом. Он был то неистовым, сминающим меня, заставляющим кричать в подушку, то пугающе нежным, едва касаясь губами кожи, доводя до дрожи одним лишь дыханием.

Мы перепробовали все возможные варианты, на которые была способна моя новая мебель и его восстановленная спина. Мы падали в бездну и взлетали обратно. Я забыла, где заканчиваюсь я и начинается он. Было жарко, мокро, бесстыдно и совсем не стерильно.

В какой-то момент, когда за окном уже начинало сереть предутреннее небо Авачинска, а мы лежали, спутавшись конечностями в мокрых от пота простынях, Глеб приподнялся на локте. Он убрал прилипшую прядь волос с моего лица и посмотрел на меня так, что сердце снова ухнуло куда-то вниз.

— Знаешь, – прошептал он, целуя меня в плечо. – Кажется, я готов написать рапорт о продлении смены. На всю жизнь.

Я улыбнулась, чувствуя приятную, сладкую ломоту во всем теле, и прижалась к нему крепче.

— Рапорт принят, Бес. Разрешаю заступить на вечное дежурство.

Два года.

Семьсот тридцать дней с момента того ада под завалами.

Если бы мне тогда сказали, что моя жизнь превратится в этот странный, стерильно-безумный, но абсолютно счастливый симбио, я бы рассмеялся в лицо пророку. А потом сдал бы его в дурку.

Но вот я здесь.

Я встал, по привычке проверяя спину. Поясница отозвалась легкой, почти родной скованностью – титан в позвоночнике напоминал о себе на погоду, но я давно перестал считать себя инвалидом. Я вернулся в строй через полгода после той операции. Зыков сдержал слово, врачи совершили чудо, а Яна… Яна совершила невозможное. Она выдрессировала меня.