Книга Казаки-разбойники, страница 141 – Наталья Тимошенко

Кремнев снова замолчал, но теперь все и так было понятно. Яна с опаской взглянула на Никиту, пытаясь понять, какое впечатление произвел на него этот рассказ. Может быть, и прав в чем-то был его отец, считая, что Никите не стоит этого знать, может, Яна так и молчала бы всю жизнь, но сейчас она не могла одна решать, что делать с украшениями. Лицо Никиты казалось непроницаемым, будто внутри него не было ни единого чувства, ни единой мысли.

— Почему ты не сказал об этом? – наконец холодно спросил он.

— А зачем? – ответил Андрей Владимирович. – Меня бы все равно отправили в тюрьму, я все равно убийца. Я ведь не защищался, Никита. Я нанес ей четыре ножевых удара, я убил ее. В какой-то момент во мне словно проснулось что-то первобытное, какие-то животные инстинкты. Тогда я думал, что это инстинкт во что бы то ни стало защитить своих детей, но у меня было много времени подумать. И теперь думаю, что, если это было обычное желание крови? Что, если я на самом деле обыкновенный убийца? И я решил, что хотя бы об одном родителе у вас троих должны остаться хорошие воспоминания. Каково было бы тебе знать, что твой отец – убийца, а твоя мать – сумасшедшая, которая хотела убить своего ребенка?

Никита ничего не ответил. Почти целую минуту разглядывал отца, потом скользнул взглядом по Яне и, по-прежнему ничего не говоря, поднялся и поковылял к выходу из комнаты. Яна догнала его уже на улице. Он не собирался уезжать без нее, не убегал от нее, но и не посмотрел, когда она подошла ближе.

— Отдай ему украшения, – только и сказал Никита, когда Яна остановилась в полушаге позади него.

— Нет, – твердо сказала она.

— Ты хотела, чтобы я узнал правду и принял решение потом, – напомнил он, по-прежнему глядя в темноту, прячущую в себе калитку дорогой психиатрической клиники. – Я узнал. И хочу, чтобы ты отдала ему украшения.

— Нет, – повторила Яна. – Их все равно у меня сейчас нет. Ты сейчас поедешь домой, а я к папе, заберу украшения. Завтра утром мы встретимся, и, если ты не поменяешь своего мнения, я отдам их твоему отцу.

Никита наконец обернулся, долго всматривался в ее глаза, будто хотел прочитать в них что-то, а потом спросил:

— Почему?

— Потому что ты слишком долго учился себя контролировать. Проведи одну ночь наедине со своими эмоциями, не таясь от них, а потом я сделаю так, как ты скажешь, – просто ответила Яна.

— А мне ты никогда не готовил вафли на завтрак! – тщательно изображая обиду, заметила Даша, намазывая на свежеиспеченную вафлю толстый слой джема и с хитрецой поглядывая на Никиту.

— Я и Яне их не готовлю, только сделал тесто, – меланхолично заметил тот. – Печет она сама. Ты мне вафли тоже никогда не готовила.

Яна лишь хмыкнула, следя за тем, чтобы вафли не пригорели. Последние несколько часов, с тех самых пор, как Никита вечером попросил ее не уезжать, она переживала, что утром скажет на это Даша. Но младшая сестра Никиты отнеслась к ее появлению на кухне вполне философски. Не сказала ничего, но Яна прочитала на ее лице что-то, схожее с облегчением. А когда они столкнулись в ванной, Даша призналась, что даже рада этому.

— Было бы невыносимо, если бы первой женщиной, оставшейся у Ника на ночь, оказалась какая-нибудь тридцатилетняя стервочка, которая с утра пыталась бы учить меня жизни, – заговорщицким тоном сказала она. – Так что я безумно рада, что это ты. Думаю, мы подружимся.