Книга Отвергнутая на Земле избранная в космосе, страница 253 – Таруна Поддубная

Вообще ничего.

Ни шва.

Ни света.

Ни следа.

Только пустой пол.

Только дрожащий воздух, который очень быстро становится обычным.

И тишина.

Страшная, оглушительная, невозможная.

Меня начинает трясти только после этого.

Не раньше.

Не в момент боли.

Не в момент страха за Валериана.

Только когда я понимаю: все. Его нет. Прохода нет. И этого мира тоже больше нет рядом с нами.

Ноги наконец отказывают. Если бы Валериан не успел меня подхватить, я бы просто рухнула на пол. Он ловит меня обеими руками, так резко и крепко, будто до сих пор не верит, что я действительно еще здесь.

— Ольга, — выдыхает он мне в волосы. — Ольга…

Он повторяет мое имя снова и снова, как будто ему самому нужно услышать, что я жива.

Где-то рядом Раэль уже вытаскивает людей из разломанной перегородки. Урих орет на бойцов, на автоматику, на саму станцию и, кажется, даже на воздух. Ксила приказывает по связи всем сразу что-то с такой яростью, что я впервые в жизни готова ее за это расцеловать.

А я стою, точнее, почти вишу в руках Валериана, все еще чувствуя слабое дрожание света в ладонях, и смотрю туда, где только что была черная планета.

Ничего.

Совсем ничего.

Я утыкаюсь лбом Валериану в плечо и впервые за все это время позволяю себе просто выдохнуть.

— Быстро оба в медкапсулу – слышу я крик Ксилы и теряю окончательно сознание.

Если бы мне кто-нибудь тогда, на станции, сказал, что однажды я буду вспоминать весь тот ужас, сидя в огромной светлой гостиной, пока по полу с грохотом носятся дети, а три моих мужчины одновременно спорят, кто из них больше виноват в этом бедламе, я бы, наверное, решила, что у того просто поехала крыша.

Но жизнь вообще оказалась куда безумнее всех моих прежних представлений о ней.

После станции мы с Валерианом действительно еще долго не вылезали из медкапсул. Ксила сначала злилась, потом ругалась, потом угрожала, а потом просто махнула на нас рукой, потому что очень быстро стало ясно: лечением мы там занимаемся уже весьма условно. Точнее, он продолжал восстанавливаться, а я продолжала убеждаться, что древний вампир, которого все боялись до дрожи в коленях, может быть совершенно невыносимым, упрямым, собственническим и таким невозможным в своей жадной нежности, что у меня от одного его взгляда подкашивались ноги.

Раэль с Урихом, конечно, пытались нам помешать.

Сначала из принципа. Потом из ревности. Потом из вредности.

Ни у одного из них так ничего и не вышло.

Я до сих пор иногда вспоминала лицо Уриха, когда он в какой-то момент не выдержал, вывел на крышку капсулы связь и с самым невинным видом поинтересовался:

— Милорд, ты там еще лечишься или уже окончательно стираешься сам и нашу жену в своих объятиях страсти?

Валериан тогда даже не потрудился скрыть довольную усмешку и, не выпуская меня из рук, лениво ответил:

— Урих, если ты настолько завидуешь, можешь прислать письменную жалобу Ксиле.

— Жалобу? — фыркнул тот. — Я уже почти готов прислать к вам аварийную бригаду. Ольгу вы оттуда вообще когда-нибудь выпустите?

— Нет, — совершенно спокойно сказал Валериан.

Я тогда расхохоталась прямо ему в плечо, а за экраном, помню, очень выразительно выругался Раэль, который, в отличие от Уриха, шумел меньше, но ревновал сильнее. Уже позже, когда мы все были вместе, он признался мне без всяких попыток приукрасить: