Книга Проклятье жрецов Египта, страница 81 – Таруна Поддубная

Сергей замолчал, тяжело дыша. В комнате пахло кофе и слезами, которых еще не было, но они уже висели в воздухе.

— Однажды… однажды я понял, что это конец. Ее клыки… они тянули из уже не кровь. Они высасывали саму жизнь, саму мою суть. И последней мыслью, последним углем в потухающем костре… было сожаление. Жгучее, позорное сожаление, что я не успел сказать Ингвару, что прощаю его. Что не простился с братом, — тяжело вздохнул он, вновь переживая всю эту боль.

Слезы наконец покатились по моим щекам, горячие и беспомощные. Я не могла даже пошевелиться, скованная ужасом его повествования.

— Но я не умер, — Сергей горько усмехнулся, и это прозвучало страшнее любой трагедии. — Я открыл глаза. И увидел его. Ингвара. Он вырвал меня из того подвала, заплатив такую же цену. Мы оба стали… этими тварями… вампирами. Но когда я впервые увидел свое отражение в воде…

Мужчина резко подошел ко мне, и в его движении была отчаянная решимость. Дрожащими пальцами он стал расстегивать ворот своей рубашки, всегда, всегда наглухо застегнутой — до последней пуговицы. И разматывать платок на своей голове.

— Посмотри. Посмотри на меня настоящего! — это было сказано с такой болью и уверенностью, что я сейчас вскочу и закричу от ужаса, и убегу куда-нибудь — далеко-далеко.

Под тканью открылась кожа. Вернее, то, что от нее осталось. Паутина грубых, страшных шрамов, переплетенных, как корни ядовитого дерева. Следы лезвия, клыков, и времени, которое так и не смогло их заживить за прошедшую вечность. Это была карта многолетних мучений, выжженная на плоти.

— Я запретил Ингвару говорить обо мне. Скрыл это… все это, — Сергей махнул рукой на свою грудь, на лицо, где у висков я сейчас, присмотревшись, увидела жуткие грубые и глубокие шрамы. — И отправился искать исцеление. Столетия, Марьяна. Я искал его столетиями. Магия, наука, темные обеты… Ничто не помогло. Это навсегда.

Он снова отвернулся, застегивая рубашку с таким видом, будто хоронил себя заживо. Его голос стал тихим, сломанным.

— И теперь… теперь я должен сказать главное. Все эти месяцы, что я был рядом с тобой… я любил тебя. Каждую секунду. Твое терпение, твой смех, то, как ты морщишь нос, когда сосредоточена… Ты стала для меня не светом в конце тоннеля. Ты стала самим солнцем, о существовании которого я забыл не один век назад и думал уже навсегда. На вечность…

Сергей наконец посмотрел на меня, и в его глазах стояла такая обнаженная, беззащитная надежда, что мое сердце оборвалось.

— Но я понимаю… Я вижу, что я такое. Я — ходячее напоминание о кошмаре. И если ты… если ты не сможешь принять это, — он сделал шаг назад, будто давая мне пространство для бегства, — я не буду тебя винить. Никогда. Я уйду. Или останусь тенью рядом с тобой, твоим другом, защитником. Кем угодно. Но я не смогу больше скрывать от тебя свои чувства. Не смогу лгать тому солнцу, что согрело меня впервые за вечность.

Тишина повисла между нами, густая и звенящая. Он стоял, ожидая приговора, сгорбившись под тяжестью веков стыда и боли. А я смотрела на этого сильного, невероятного мужчину, который только что вывернул передо мной свою израненную душу наизнанку.

Я встала с кровати, отодвинув поднос с завтраком. Подошла к Сергею. Мои пальцы, все еще влажные от слез, коснулись его щеки. Он вздрогнул, но не отстранился. Рубашку-то он застегнуть успел, а этот свой идиотский платок все нервно теребил в руках.