Книга Добрая мачеха, страница 67 – Даниэль Брэйн

А утром Мелитина не встала с постели, и я поверила во все приметы и предсказания разом. Старуха горела, глаза ее были полны лихорадочного тяжелого блеска, губы растрескались до крови, и я, влетев в спальню девочек и растолкав Акулину, потребовала сию же секунду запрягать лошадь, и не смей медлить, иначе побью.

— Попей, матушка, – упрашивала я с тяжелым сердцем, приподнимая старуху и стараясь дать ей воды. Руки мои тряслись, Мелитина хрипела и отворачивалась. – Попей, милая, полегчает.

Что я натворила? Что я наделала? Зачем я, не зная правил, села играть с местными призраками? Но Мелитина сама освободила тень, значит, знала, что может произойти.

— Матушка, зачем ты камни выбросила, – упрекнула я ее, чуть не плача. Я никогда не смогу себя простить, но от мысли, что Мелитина представляла себе последствия, было легче. – Нельзя, тень…

— Дурь! – выкашляла старуха, а затем, подумав, размахнулась и так саданула меня по руке, что глиняная кружка вылетела, расплескав воду по всей комнате. – Дурь, Марь-яш-ка! Симка надоумила камни прятать? Знала бы я, так обеих от…

Она зашлась в изматывающем кашле, я встала, подняла кружку и снова наполнила ее водой из кувшина. Что старуха избила бы нас обеих, понятно, неясно почему и за что.

— Я сейчас за доктором поеду, – сказала я, садясь и протягивая Мелитине кружку, и на этот раз она не стала выкобениваться, выпила все до дна. – Деньги есть, все хорошо будет, матушка.

У кого мне спросить про тень, кто даст ответ, что было этой ночью и что мне делать, как спасти мою внезапно захворавшую свекровь, единственного человека, на которого я могла пусть с оговорками, но опереться? Рассудок Марьяны из двадцать первого века назойливо разъяснял, что Мелитина переохладилась после бани и ее болезни стоило ожидать, но Марьяна конца девятнадцатого века впала в суеверную панику. На тракте я остановила телегу напротив дольмена и долго смотрела на темную каменную пасть. Если кто-то и знает, как со всем этим справиться, то это безмолвные братья, но не были бы они, черти бы их побрали, безмолвными!

— Негоже тут, матушка, стоять, – укорил меня проходящий мимо пожилой крестьянин. – Неблагонравно.

Благонравие меня тревожило меньше всего, но я послушалась и спросила мужика, где найти доктора. И пока ехала, считая избы, дома и дворы, истязала себя пророчествами, что найду Мелитину холодной, возможно, удушенной. Я приказала сидеть с ней Серафиме, и вроде бы девчонка была рада, что не придется попадаться на глаза мужикам, но…

Но. Но, сколько же всяких «но», и какие из них случились лишь по моему незнанию.

Доктор спал, его слуга был настроен категорически и указывал мне на дверь. Я обозлилась и подняла крик, способный разбудить и мертвого. Сработало, и я быстро изложила явившемуся на мои вопли доктору суть.

— Обождите, оденусь, – бросил доктор и ушел. Я скрипнула зубами: если он решит, что может доспать часок-другой, то пусть пеняет на себя, я и так в гневе. Пока я фурией носилась по приемной, вернулся слуга, покачал головой, поправил стул, на который я успела налететь и сдвинуть аж на середину комнаты.

— Ты веришь в тень? – спросила я резко, остановившись напротив слуги. – В то, что ее можно запереть, лишить силы, если спрятать в стене камни? Чтобы покой был, чтобы дом никто не тревожил, чтобы беду отвести?