Книга Змеелов. Гадючий остров, страница 157 – Даха Тараторина

Не безымянные злодеи покусились на Гадючий Яр. У каждого за плечами имелась целая жизнь, с горестями и радостями. Шидло, развеселый парень с выбитыми передними зубами, не от большой охоты пошел в разбойники. Был он среди тех, кто оголодал в неурожайный год и кого толкнула на лихую дорожку недоля. Он слег быстро: змеевица и не заметила, как саданула ему, подкравшемуся сзади, хвостом по виску. Дурман был другой – молчаливый и хмурый. Этот резал людей не без радости. Еще мальцом наблюдал он, как батька разделывает поросей, а после, загнанный тумаками в дальний угол, мечтал, как точно так же разделает батьку. Его змеевица подпустила ближе и плюнула в рожу ядом, а когда ослепленный Дурман закатался по земле, добила укусом, быстрым, как нож, вонзающийся свинье меж ребрами. Сивого Проса она задрала когтями. Он ведь и сам любил пускать людям кровь…

Змеелов глядел на нее – и не видел. А и до того рассмотрел ли? Пред взором так и стояла Асса. Ирга плясала так же, как плясала она. Гибкая, быстрая, невозможно красивая… И смертоносная. Убивала так же, как убивала она. Или все же иначе?

— Щур, убереги! Защити! Спаси-и-и-и! – крикнул Рыван, тот из разбойников, что много повидал за жизнь и быстро догадывался, когда пора сложить оружие.

Хороший отряд набрал Пан! Они умели слаженно биться, дышать и… бежать. Когда от Медячка попятился первый, остальные последовали за ним. И закачался частокол вокруг старостиного двора! Все ж не от лихих людей его ставили! Уж точно не от тех, кто живот свой спасает, обезумев от ужаса. В самом деле, не выйди к Пану Змеелов, разбойники снесли бы ворота на раз. Так, как снесли, убегая от змеевицы.

Почитай, каждый яровчанин тем утром получил поцелуй блестящей стали. Кому едва руду остановили, кто хромал не меньше того колдуна, кому попросту рожу замесили, как тесто. Но когда недруги хлынули в ворота, отсиживаться никто не стал. Калечные выстроились рядом с уцелевшими: старостой, вооружившимся сохой, кузнецом Буяном, Ржаном и Васильком. Многие видели, что и кукушонку знатно досталось, когда всем миром бежали к Первакову дому, однако нынче он стоял крепко, словно ни царапины на нем не было. Косули^[11], мотыги, серпы и топоры – все пошло в дело. Василек сжимал цеп; им же, раскрутив молотило, встретил недобрых гостей.

— Убирайтесь с нашего острова! Прочь! – крикнул он и ринулся в толпу.

Сколько да чьей пролилось крови, никто уже не считал. Рубились как в последний раз; да он и стал для многих последним. Звенигласка, выросшая в лесном краю, меткая, соорудила из пояса пращу и швыряла камни да черепки в ворогов. Шулла согнала ревущих детей в сарай и заслонила вход. На локте она держала Соколка: раз уж доверили ей эдакую ценность, выпускать не след. А в правой руке – топор.

— Ну, подходи, родимыя! Всех уважу!

Желающие мигом нашлись: любо разбойникам не с мужиками силою мериться, а супротив бабы встать. Ну да и Шулла не из тех была, кого легко пересилить. Наступали на нее сразу двое – побратимы Нерынь и Рабынь. Вознамерились укрыться в сарае, покуда битва не схлынет. Одного Шулла приложила обухом, во второго целилась коленом, да тот оказался дюже шустрым, увернулся. Пришлось метать топор. Ать! И нет сына рабыни, привезенной из далеких южных земель. Зато побратим его, Нерынь, улучил мгновение, ударил Шуллу промеж глаз. Та свалилась, подумав: «Лишь бы Соколка не задавить». Но когда старостина жена прижалась щекой к земле, а Нерынь замахнулся отрубить ей голову, что-то хрустнуло. Поодаль, вытаращив глаза, стояла Звенигласка. Рука ее, сжимающая самодельную пращу, так и не опустилась. Нерынь потянулся к затылку, куда прилетел увесистый камень, но лишь промолвил: