Книга Змеелов. Гадючий остров, страница 138 – Даха Тараторина

— Что еще прикажешь?

Покорилась или насмешничает? По рыжухе не поймешь, когда уколет крепким словцом. Змеелов проглотил набежавшую в рот слюну:

— Сядь.

Ирга опустилась подле него на колени, послушно положила руки на бедра. Одна коса ее растрепалась, вторая же осталась туго заплетенной. Не дело. Змеелов подался вперед и разобрал медные пряди, осторожно разложил по спине, плечам… Осмелев, огладил грубыми, шершавыми ладонями грудь. Вот теперь точно засмеет!

Щеки ее алели. От холода? От смущения? Посмотри она ему в глаза, он одумался бы. Но Ирга прикрыла веки, и он наклонился к ее груди. Едва ощутимо поцеловал, а после укусил, наказывая ее и себя заодно за творимую глупость. А она запрокинула голову и облизнула губы.

— Ложись.

Она подчинилась.

Вода на ее теле была вкуснее нектара. Он языком собирал капли с ключиц, груди, живота. Бледная кожа покрылась мурашками – замерзла. Как не согреть? И он делал все, чтобы пламень, разгорающийся внутри у колдовки, не потух. Себя самого ломал на дрова, сжигал заживо, лишь бы ей было хорошо.

Когда-то он вырезал из груди и отдал Безлюдью кровоточащий кусок живой плоти, и ничто боле не заставляло его терзаться чувствами. Но в тот миг, в миг, когда Ирга закричала, Змеелову почудилось, что его сердце забилось вновь.

* * *

Он лежал рядом, подперев голову рукой, и не глядел даже – любовался. Откровенно, бесстыдно, жадно. Пальцы скользили от ключицы к груди, касались живота и вновь поднимались к шее. Ирге бы вспыхнуть, поскорее натянуть рубаху да бежать подальше. Такой стыд! Но она лежала пред ним, нагая и беззащитная, лежала и не верила своему счастью.

— Наглец, – сказала она.

А колдун и не думал отпираться:

— Да.

— Небось с самого начала знал, чем дело кончится? – фыркнула рыжуха и засмеялась.

— Не знал. Сегодняшним утром и то не знал.

— А как же сны пророческие?

— Сны… – Змеелов выдохнул свирепо и зло и перевернулся на спину; небо над ними успело рассыпать по темному плащу пригоршню звезд, и они сияли, такие яркие в безлунной темноте, такие нежные, дрожащие и доверчивые, что ком подступал к горлу. – Колдовские сны вечно лишь о беде упреждают. Такое… не привиделось бы и в мечте.

Ирга положила голову ему на грудь, пока еще покрытую коркой ожогов:

— Тебе бы враки сказывать. Складно получается.

— Складно, – повторил колдун отчего-то мрачно. – На диво складно.

Он резко сел, Ирга едва успела отстраниться. Потянулся за разбросанной одежей. И с нею вместе подтянул к себе бутыль, прихваченную с поминок.

— Дай, – тут же потребовала рыжуха.

Змеелов замер.

— Не слышишь, что ли? Дай попить. Что там у тебя?

Он стиснул высокое горлышко пальцами. Со всей мочи, до побелевших костяшек.

— Ты… такое пить не будешь. Крепко.

— Ну давай скажи мне еще, что пить, что есть и под каким платком волосы прятать! – закатила глаза ершистая девка. – Мы с тобой покамест не женихались, чтобы ты мне указывал.

Змеелов вдруг откинул бутыль в сторону. Та упала на бок, выплеснулась на землю багряная сладкая брага. А колдун опрокинул Иргу на спину, стиснул ее запястья и прижал к земле, сам навис сверху, почти касаясь губ:

— А если бы женихались. Если бы? Ты б меня слушалась?

Ирга хотела слукавить, но колдун умен, все одно поймет. Да и себя саму не обманешь. Она сощурилась и ответила: