Книга Надежда Феникса, страница 99 – Марина Эльденберт

— Умойся–ка, а я пока чаю для нас попрошу, — произнесла она.

«Какого чаю?!» — захотелось завопить мне, но сил на вопли не осталось. Да и было в бабушкином голосе что–то такое повелительное, чему противиться не получалось в принципе. Поэтому я поднялась и направилась в ванную комнату, где из зеркала на меня глянула красноглазая девица, растрепанная и совершенно отчаявшаяся.

Вздохнув, я поняла, что привести себя в порядок придется. Потому что идти с таким лицом по коридору — позориться. Позорить себя и Миранхарда заодно, еще решат, что дракон совсем с головой не дружит, если катал меня на себе, читай представил в качестве потенциальной избранной.

Когда я более–менее стала похожа на себя обычную, вернулась в комнату, где уже на столике стоял чайник, две чашки и вазочка с угощениями. При одном взгляде на еду меня затошнило, но я мужественно приблизилась к дивану и села, а бабушка, опустившись рядом, разлила чай по чашкам и меня обняла.

Какое–то время мы так и сидели молча, пока я, наконец, не начала ерзать в ее объятиях. Тогда она меня отпустила и подвинула ко мне чашку. Чай мы пили тоже молча, бабуля вообще не напирала. Она безмолвствовала до тех пор, пока во мне не закончилось это молчание, и я не заговорила снова. Первой.

— Не понимаю, — произнесла я. — Я не понимаю, как можно было вот так по щелчку пальцев… просто всех убить?

— Есть вещи, которые мы понять никогда не сможем, — ответила она. — Просто потому, что мы иначе устроены. Потому что нам никогда такое в голову не придет. Что такое возможно. Но…

— Какое тут может быть «но»?! — взвилась я. — Это не просто убийство, это геноцид!

— Тебе нужно мое мнение, Надя? — поинтересовалась бабуля, и я притихла. — Тогда не перебивай. Я пожила больше твоего, видела всякое. История того, другого мира, который стал нашим, тоже видела всякое. Если я в чем–то и уверена, то лишь в одном. Когда мы позволяем злу коснуться нашего сердца и возненавидеть кого–то, пусть даже за самые ужасные вещи, когда мы хотим возмездия, называя это справедливостью, когда желаем нашему врагу испытать то же, что испытали мы, мы сами становимся злом. Подобное принять нелегко, и я не прошу тебя сделать это прямо сейчас. Я просто прошу тебя прислушаться к моим словам и обдумать все. Ты добрая девочка, и я знаю, что у тебя хватит сил пройти через все это и остаться собой.

Она замолчала снова, а я поставила чашку на блюдце столь резко, что она чудом осталась цела.

— Я не могу! — воскликнула я. — Не могу не ненавидеть! Тебя там не было. Ты все это не видела.

— Ты тоже видела лишь искаженные болью воспоминания моей мамы.

— Искаженные болью?! — я вскочила. — Может, сейчас ты его еще и оправдывать будешь? Вроде как ей стоило на все согласиться сразу, и тогда ничего бы не было?

— Никого я не собираюсь оправдывать, — бабушка поднялась, оказавшись лицом к лицу со мной. — Хочу лишь сказать, что это жестокое прошлое не должно разрушать настоящее. Не должно становиться источником новой боли и новых страданий. Да, это ужасно, но мы не можем этого отменить. Как бы мы того ни хотели, нам не под силу изменить прошлое. Мы можем изменить только настоящее и тогда, возможно, наше будущее будет другим.

— Прошлое, настоящее, будущее… — с губ сорвался смешок. — Был уничтожен целый народ. Мы все — сколько нас, четверо? Мы последние алые сирин. Не потому, что все остальные куда–то ушли. Потому что их нет! Их уничтожил император, феникс! И что, все? На этом все? Мы это просто так и оставим?!