Книга Парящая для дракона. Обрести крылья, страница 147 – Марина Эльденберт

Молча выхожу за ним, долго идти не приходится. Палата Лауры, если так можно выразиться про закрытый медицинский центр, находится в двух шагах от кабинета Ардена, по совместительству его лаборатории. Там он хватает со стола какие-то снимки, сует мне в руки.

— Посмотри.

— Что это?

— Посмотри, – рычит он.

Я все-таки опускаю глаза и вижу… ребенка. Нашего с Лаурой ребенка, окруженного мерцающей тонкой преградой, напоминающей скорлупку яйца. Сам не знаю, почему на меня это так действует, я ведь раньше вообще не смотрел на ее снимки, но сейчас, когда я их вижу, когда я вижу ее, из меня будто разом выбивает весь воздух кулаком размером с лапу дракона. Вместе с этим ударом приходит такая боль, что дышать окончательно становится нечем.

— А теперь расскажи мне, кому ты хочешь ее оставить, – цедит Арден. Почти выплевывает. – Расскажи, что ты не злился на свою мать за то, что она не стала бороться. Давай, Торн, говори. Я послушаю.

Его слова делают еще больнее. Но больнее всего от того, что звучит внутри: я действительно злился на мать. После того как она выжила – клянусь, теперь я знаю, почему она выжила, кровь глубоководного не дала ей умереть, – она пришла в себя и узнала, что отец мертв. Не так долго она прожила после этого, даже понимая, что я остаюсь один. Я был свидетелем ее угасания, и все, на что меня хватало тогда – это отчаяние, ярость, непонимание, которое я глушил в себе всеми привычными способами. Всеми методами контроля, которым меня обучали. Я хотел быть хорошим сыном, но хорошего сына из меня не получилось.

Тогда я просто не мог понять: почему нельзя сражаться ради меня. Угасание – процесс, который до конца не изучен, он случается в парах. Но мы с Лаурой даже не были парой, по крайней мере, в привычном смысле мира иртханов. Мы не засыпали вместе после слияния пламени.

Арден не продолжает, он оперся руками о стол, как будто ему тяжело стоять. Может быть, и тяжело, я не знаю, но во мне под пластом разрастающейся боли раскрывается что-то новое, пока еще хрупкое, как только что пробившийся из семечка росток. Я смутно понимаю, откуда оно берется, потому что во мне только что была абсолютная пустота, но я точно знаю, что это такое.

Этому меня научила Лаура.

Это – странная, едва уловимая нежность, которой даже описание подобрать сложно. Ребенок, который еще не родился, наша Льдинка, такая же хрупкая, и сегодня я впервые думаю о ней отдельно от Лауры. Это моя дочь.

Это моя девочка.

Моя малышка.

Которая сейчас, возможно, тоже ничего не чувствует, потому что Лаура спит. И если кому-то может быть по-настоящему страшно и одиноко, насколько может быть одиноко зарождающемуся крохотному существу, отрезанному от такого источника любви, как Лаура, то это сейчас она.

— Спасибо, – говорю я.

Кладу снимки на стол и выхожу. Почему-то обратная дорога кажется мне гораздо более долгой, чем дорога до кабинета Ардена, но, когда я влетаю в палату Лауры, там все по-прежнему. Разве что я немного другой.

Я снова подхожу к ней. Касаюсь щеки.

— Прости, – говорю, глядя на нее. – За то, что снова почти сдался. Больше я тебя не отпущу.

Ее кожа под пальцами настолько нежная, что сложно представить, сколько в этой маленькой хрупкой женщине сосредоточено силы. И в другой маленькой – тоже.