Книга Боярышня Евдокия 3, страница 157 – Юлия Меллер

— Посмотрим, что вырастет, — сообщила она, помогавшему ей Гавриле.

На этом все её приобретения закончились. Надежды купить что-нибудь полезное и редкое не оправдались. Может, не сезон, а может, из-за волнений в Новгороде иноземцы попрятали свой товар. Во всяком случае её не заинтересовали заморские ткани, вина и оливковое масло. Вот она и грустила.

Новгород же бурлил, обсуждая новости. Трижды в день на главную площадь выходил княжий глашатай и сообщал о княжьих делах. Поначалу новгородцы дивились этому, но быстро привыкли и уже заранее собирались, чтобы самолично услышать, чем занимается их князь. А он судил, расследовал, взыскивал, возвращал отнятое, конфисковывал, готовил указы…

На третий день на площадь вывели около сотни человек, занимавшихся разбоем, среди них были люди многих знатных персон, в том числе Борецкой. Казнили не всех. Большую часть передали в вечное холопство родичам пострадавших.

А вот Дмитрия Борецкого вместе с матерью отправили в монастырь. Имущество с землями конфисковали. Подруг Борецкой изгнали, как и бояр, участвовавших в составлении договора о передаче Новгорода Литве. Со всех взяли виру, но основного имущества не лишили, так что потянулись огромные караваны из Новгорода в сторону Литвы и Польши.

Дуня и раньше слышала от Семёна Волка, что князь редко кого казнит, и с печально известных событий крайне негативно относится к пыткам, но убедилась в этом только сейчас. Это добавило её уважения к князю. Уж ему-то в детстве досталось от недругов, хлебнул унижений полной чашей, но не озлобился.

И всё же в Новгороде каждый день случались провокации, начинавшиеся со слов: «Люди, что же это деется?» Но все реагировали на это спокойно. Информации было достаточно, заполонившие город москвичи никого не обижали, а об изгнанных боярах никто не жалел, но последнее было скорее из классовой вражды, а не из-за того, что те были злодеями.

Скорбные дела завершились торжеством, посвящённым вхождением господина Великого Новгорода в Московское княжество и оглашением предстоящих перемен. Вот к этим переменам и приложила свою маленькую ручку скромная боярышня Евдокия, которую наконец-то князь позвал к себе.

— Ой, княже, я уж вся извелась, — поделилась она, как только разогнула спину, сотворив большой поклон. — К тебе не пускают, ничего не говорят, а ведь я могла бы посоветовать.

Дуня замолчала, вежливо дожидаясь вопросов, но князь лишь едва заметно приподнял бровь и держал паузу.

— Ну-у, не зря же говорят, — пояснила она, — одна голова хорошо, а две — лучше!

Иван Васильевич усмехнулся и спросил:

— Хочешь своею головою всю Думу боярскую мне заменить?

— Ой, куда мне… — чуточку отступила Дуня, — но и без меня как-то не то, правда же? — очаровательно улыбаясь, она заглянула ему в глаза, как делал Пушок, когда хотел вкусненького.

Князь засмеялся, забывая об усталости, и повёл рукою:

— Иди сюда, садись. Угощайся, — Иван Васильевич кивнул в сторону кувшина со взваром и горкой выложенных на блюде пряников. — И рассказывай!

Дуня прошла столу, во главе которого сидел князь, чинно присела, подвинула к себе серебряный кубок, дождалась, когда ей нальют взвару, из вежливости сделала вид, что пригубила, и начала говорить.

— Как меня обижали, Евпраксия Елизаровна рассказала?