Книга Боярышня Евдокия 3, страница 128 – Юлия Меллер

— А и пожалуйся, горлица, пожалуйся, — легко соглашалась с ней утешительница. — Грешен отец Селифан, любит драться и нет ему окорота. А ты молви владыке словечко — и глядишь, утихомирит нрав нашего орла-отца.

Дуня шмыгнула носом, надувая пузырь из соплей, и икнула. Поколебавшись, высморкалась в подол, набрала в рот воздуха, чтобы изгнать икоту и наконец-то посмотрела на свою утешительницу. Женщина была одета в тёмное, говорила ласково-преласково, со всем соглашаясь. Дуня вновь икнула и с шумом выдохнула, сердясь на идиотские советы по борьбе с икотой. Пробовать бормотать «икота-икота, поди на Федота…» даже не стала. Мракобесие какое-то! Но тело вновь содрогнулось от икания и пришлось низко наклониться, заведя руки назад и выпрямив их до предела.

Утешительница тоже наклонилась и тихо спросила:

— Горлица, чего это тебя скрючило?

— Крылья чешутся, — просипела Дуня.

— А головушка не болит? — заботливо спросила странная женщина.

— Болит, — боярышня разогнулась, потерла заново запульсировавшую болью шишку и отпрыгнула, когда тетка брызнула в неё из кубка святой водицей. — Ты чего?

— А ничего, голубица, — улыбнулась женщина.

Дуня сделала шажок к выходу и пробубнила:

— Пойду-ка я, надо умыться.

— Поди, милая, поди, умойся, — закивала та.

Дуня бросила на утешительницу ещё один подозрительный взгляд и вернулась к людям. Она-то пошла за этой женщиной, думая, что её не только утешат, но помогут привести себя в порядок, дадут хотя бы напиться… а фиг вам! По плечику погладили, на мурлыкающий манер десять раз птицей обозвали, водой обрызгали — и никакой другой помощи.

— Сёмушка, — губы Дуни вновь задрожали, и она еле удержалась от слёз.

Самой противно стало, как пробрало её. Держалась, веселила Гаврилу, а когда всё осталось позади, то словно мягкой и бесформенной стала, а тут ещё эта… ненормальная.

— Цела? — сурово оглядев, спросил её Семён. Дуня кивнула и тут же схватилась за голову. Болела. Но было и хорошее: про икоту забыла.

— Надо бы кровь смыть.

Дуне показалось, что Сеня ужасно суровый с ней, поэтому спросила тихо и максимально жалобно:

— Какую кровь?

— У тебя лоб в кровь разбит.

Дуня полезла ко лбу руками, но Гаврила удержал её.

— Не надо рану теребить, — ласково произнёс он— и вдруг как рявкнет: — Почему не помогли боярышне умыться и рану обработать?!

Дуня посмотрела, как все забегали и просияла:

— Гаврюша, да ну их! — махнула она рукой и тут же потянула его за рукав, заставляя наклониться: — Они тут на голову все больные, — шепнула она. — Надо уходить отсюда. Только я не помню, где оставила шкатулочку с жуковиньями. И штука шёлка у меня была. Я его хотела пустить… а, неважно.

— Где шкатулка? — рявкнул Семён, умиляя Дуню. Вот ведь, какого грозного вояку вырастила!

— Так, дар… — ответили ему. — Прибрали.

— И ничего не дар! — выскочила она вперед от такой несправедливости. — Отдайте! И шелковое полотно возверните!

Шкатулку ей подал отец Селифан и попросил не гневаться на него. А вот шелковую штуку не нашли.

— Тут не только певчие были, а люд разный, — разводя руками, пояснил ей её невольный обидчик.

Дуня устало кивнула, понимая, что не надо было выпускать из рук то, что тащила всю дорогу.

Огляделась.

Храм был небольшой и явно древний. Находится в нём было бы хорошо, если бы не толпящийся народ. Не хватало тишины. И это ещё Матвей со своими воинами огородил её с Гаврилой от любопытных.