Книга Развод. Я не прощаю измен, страница 21 – Натали Лин, Наталья Ван

Аня смотрит на меня с таким отчаянием и обидой, словно это я совершила предательство.

— Я не хочу это слушать! Мам, не обижайся, но это бред. В смысле, папа и Ирина? Да этого просто не может быть, — выкрикивает она и, развернувшись, выбегает из кухни. Ее шаги гремят по коридору, затем хлопает дверь ее комнаты.

Максим еще секунду сидит, сжав кулаки, потом медленно поднимается. Он не смотрит на меня.

— Надо было... как-то иначе сказать, — бормочет он и уходит, скрываясь в своей комнате.

Я остаюсь одна. Тишина на кухне оглушительная. Мой взгляд падает на осколки разбитой тарелки. Иду за веником и совком, стараясь не наступать на больную ногу, но, несмотря на это, при каждом новом шаге осколок впивается глубже. Я заметаю осколки. Каждое шуршание веника по кафелю отдается в висках.

Иду к себе в комнату, присаживаюсь на край кровати. Осторожно провожу рукой по стопе. Чувствую торчащий кончик стекла. Такой маленький. А боль острая, пронзительная. И тут меня осеняет. Этот осколок... он как тот ребенок. Ребенок Ирины и Дениса. Такой маленький, невинный. А причинил столько боли, сам того не ведая. Разрушил мою семью. Разбил сердца моих детей.

Беру с туалетного столика пинцет. Сажусь поудобнее, подношу к ране. Пальцы дрожат. Больно. Не могу заставить себя сделать это.

Дверь в мою комнату тихо открывается. На пороге стоит Максим. Его лицо все еще мрачное, но в глазах я вижу не злость, а что-то другое. Озабоченность. Усталость.

Он молча подходит, садится рядом на корточки.

— Давай, помогу, — тихо говорит он, забирая у меня из рук пинцет.

Оля

Я сижу на краю кровати, а мой взрослый сын, мой мальчик, опустившись на колени передо мной, держит мою ногу в своих теплых, уже таких больших и сильных руках. В его пальцах пинцет. Я вижу макушку его головы, его ссутуленные плечи. Он смотрит на крошечный осколок, впившийся мне в пятку, с таким сосредоточенным, почти хирургическим вниманием, словно от этого зависит моя жизнь.

— Держись, мам, — шепчет он, и его голос непривычно тих. — Сейчас.

Острый, короткий укол боли. Я вздрагиваю, сжимаю край матраса. Максим аккуратно кладет пинцет с крошечным, окровавленным осколком фарфора на тумбочку. Потом берет ватный диск, смоченный в антисептике. Холодная влага касается раны, и я шиплю сквозь зубы.

— Почти все, — бормочет он, накладывая пластырь.

Его движения уверенные, точные. Я смотрю на его склоненную голову и чувствую, как по моей спине пробегает легкий холодок. Он уже не ребенок. Он взрослый человек, который сейчас заботится обо мне, а не наоборот.

Он заканчивает, убирает все, садится рядом со мной на кровать. Но на меня не смотрит. Его голова опущена, плечи напряжены.

— Спасибо, — шепчу я, затем медленно протягиваю руку и осторожно глажу его по спине, чувствуя под ладонью жесткие лопатки, напряжение в мышцах.

Мне больно за него. Невыносимо больно. Эта тишина, это его молчаливое горе хуже любых криков.

— Не за что. Самой было бы сложно достать его, — он на секунду погружается в раздумья. — Мам…, — его глухой, разбитый голос срывается. — То есть... это правда? Не ошибка? У него… у отца правда есть другая женщина?

Он поднимает на меня глаза. В них мольба. Последняя надежда, что это кошмарный сон, что я скажу “нет”, что все это можно изменить. И мне хочется кричать от этого, но я не могу ему лгать.