Книга Она - моё табу, страница 65 – Настя Мирная

Он, не разжимая зубов, шагает на меня. Вжимаюсь в раковину, но глаз не отвожу, давая знать, что моя решимость непоколебима.

— Кто? — ставит на повтор вопрос.

— Не. Твоё. Дело. — отпечатываю по каждому слову металлом. — Мы никто друг другу.

— Ошибаешься, Царёва. — рявкает приглушённо, но от этого ещё явственнее ощущается исходящая от него негативная аура.

— Это ты ошибаешься, мальчик. — чеканю раздражённо, тыча указательным пальцем ему в грудь. Андрей сгребает меня за талию и дёргает на себя. Наклонив голову, прихватывает своими губами мои. Самозабвенно кручу головой, ускользая от его гипноза. — Ты не смеешь меня целовать после неё! Ясно тебе?! Или тебе всё мало?! Сначала трахал её, а теперь хочешь меня?! — ору, чувствуя твёрдый горячий жезл, упирающийся в живот. — Я тебе не шлюха, которая спокойно стерпит такое отношение! — наращиваю обороты, прикладывая его в грудную клетку обеими ладонями. — Отвали, Дикий!

— Если и трахал, то это не твоё дело. — шипит угрожающе.

— Не моё дело, да?! Отлично! Убирайся! Вали к ней и никогда больше не попадайся мне на глаза! Иначе я закончу начатое и уничтожу тебя!

— Дебилка! — гаркает с бешеным раздражением. — Тебе мало того, до чего ты меня уже довела?

— Я тебя довела?! Ты совсем больной?! — возмущаюсь, только чтобы не выказывать, как сильно и глубоко ранит то, что он был с другой. И не важно, Киреева это или любая другая. Мне больно. — Тебе же только секс нужен! И неважно с кем!

Он вдавливает своё лицо в моё и высекает на выдохе:

— Ошибаешься, Фурия. Пиздец как сильно. Мне. Нужна. Ты. Только, блядь, ты. Потому что я тебя ненавижу.

— Как сильно? — выталкиваю тонким шелестом.

— До полного безумия, Кристина.

Яд, наркотик, смерть — всё это её губы

Я был на грани. Стоял на самом краю, едва не сделав шаг в пропасть. Стоило столкнуться с голой Фурией в квартире сослуживца, и всё, что топил внутри себя в последние две недели, вырвалось наружу. Я был близок к тому, чтобы изнасиловать её. В прямом, блядь, смысле. Меня не останавливало то, что она сухая, как древесная щепка, что перепуганная до полусмерти, что заливалась слезами и умоляла остановиться. Мне выбило все пробки и снесло крышу настолько, что единственное, остановившее безумную жажду, это признание Кристины в том, что она подверглась насилию.

Я не могу простить себе того, что заставил её проходить через этот кошмар во второй раз. Но ещё сильнее желание голыми руками разорвать того, кто сделал это с моей Фурией. Я не лучше той мрази и способен это признать, но облегчения это осознание не приносит.

Как бы меня не разносило, я не имел права брать её силой. Даже тупо, мать вашу, касаться её и просто думать об этом.

И сейчас, спустя полтора часа истерики, когда она билась в моих руках, рыдала и умоляла не делать этого снова, Царёва дрожит. Эта дрожь не покидала её и когда в кровати лежали, и пока одевалась, и в ванне. Её гневные фразы и обвинения мало меня задевают. Но вот страх в скрипящем голосе, нездоровый блеск в расширенных зрачках, сбитое дыхание и нежелание вообще кому-либо рассказать о том, что какая-то мразь принудила её к сексу, всё это вскрывает мне рёбра и колупается ржавым гвоздём в сердце.

Я говорю, что ненавижу её до полного безумия. И это голая, ничем не прикрытая правда с одной загвоздкой. Я просто не способен произнести "люблю" и заменяю его антонимом.