Книга Предатели, страница 86 – Айя Субботина

— Целых две недели, — язвлю я.

— Это лучше, чем ничего, — отзеркаливает он. — Потому что я — единственный человек в этой сраной стране, которому плевать на деньги и связи этого мудака. И единственный игрок на твоей стороне.

После прошлой ночи…

Это слишком жесткое приземление в пустоту и ничто.

Почему меня так заело?

За внутренности, за печенки, за ту херню в моей душе, которая, как я думал, давным-давно сдохла и избавила меня от деструктивных эмоций привязанности и… тепла.

Я ведь сам надиктовал условия: мы трахаемся, взамен я оплачиваю ее свободу.

Никаких сантиментов и прочего розово-поняшного дерьма. Только договор и максимально прозрачные условия.

А так бомбануло, что до сих пор еле держусь, чтобы не послать на хуй весь этот цирк и вернуться туда, где я был счастлив все эти четыре года. Е думая о ней, не вспоминая эти глаза и запретив себя вспоминать о том, что эта женщина воспитывает… мою сестру.

Долбаное… все!

— Ты не имел права влезать в нашу жизнь, — злым надорванным шепотом говорит Анфиса. Полыхает изнутри так, что страшно обжечься. Или не страшно? — Думаешь, можно вот так запросто приехать, влезть в то, о чем и понятия не имеешь, испортить все — а потом делать вид, что это вообще не твоя проблема?!

Успеваю протянуть руку и перехватить ее за щеки.

Двигаюсь навстречу, пока между нашими губами не останется миллиметр просвета.

Она же вот этим ртом умоляла трахать ее.

Орала, как блаженная, когда вставлял ей по самые яйца.

А теперь — Снежная Королева, и ебала она всех в рот. Что ей какой-то мальчишка с понтами?

— Я имею право на все с тех пор, как ты мне его продала, — так же зло шиплю в ответ. —

— Нет, — огрызается Монашка. — Александра — моя дочь! Моя! Понял? Она не ваша с Островским игрушка!

Каждый раз, когда Красотка миксует в одном предложении наши с подонком имена, хочется помыть ей рот с мылом. Чтобы дошло, наконец, что я — не он. Даже если мы с ним одной крови и во мне до хера такого же дерьма — мы разные!

— Только очень любящая мужчину женщина будет так отчаянно сражаться за его потомство. Да, Монашка.

— Думай, что хочешь, Роман. Мне плевать. Я хочу денег и покоя для себя и Александры. Так что, — она хватается за мое запястье обеими ладонями, — я буду с тобой. Раз такие условия. В конце концов, в мире не осталось мужчин. Только взрослые твари и мальчики с комплексами неполноценности.

Нужно признать: четыре года рядом с мудаком не прошли для нее даром.

Монашка отменно научилась давать по яйцам.

Я бы сказал — овладела техникой бесконтактной кастрации.

Почему просто не сдаться? Не попросить о помощи? В этой войне против Островского, мы по одну сторону баррикад.

— Знаешь, — никак не угомониться Монашка, — вы с отцом — одного поля ягоды. Делаете что хотите и когда хотите. Для вас все люди — просто игрушечные зверушки. Пока не станет скучно, и придет время менять зоопарк. Можешь делать со мной что хочешь — мне все равно. Я давно разучилась бояться. Но не смей трогать Алексу!

Она так яростно бьется за дочь, что я чувствую себя расстрелянным в упор этой звенящей ненавистью.

Согласилась.

Разве не этого я добивался?

Тогда почему же так хуево?

Как будто в игре в шахматы меня предали собственные фигуры.

— Я никогда бы не причинил вред ребенку, — говорю сквозь зубы.