Книга Предатели, страница 75 – Айя Субботина

— Я сказал адвокату… — Островский говорит с тяжелыми долгими паузами. — Александра — не моя дочь. Я докажу. Я знаю. Анфиса… Эта тварь… Она гуляла… направо… налево. Подставляла всем… Шлюха.

Во мне борются противоречивые чувства.

С одной стороны, я бы хотел, чтобы Александра не была дочерью Островского. Чтобы смотрел на нее — и в моей голове не было даже мысли о том, чье семя дало ей жизнь.

С другой стороны — я видел глаза Анфисы. Она бы никогда…

— Я подал на развод… — продолжает мямлить Островский.

Слушаю в пол уха, достаю телефон и делаю пару кадров.

Мачеха кудахчет.

— Это не для прессы, — усмехаюсь. — В мою личную коллекцию. Закажу себе поле для дартса с твоей полудохлой рожей.

— Змеенышь… Ты ничего не получишь! — Он хрипит и кашляет. — Никто ничего не получит! Вы все — грязь, мусор… под… моими ногами!

От такого поворота даже мачеха замирает со стаканом в руках. Так и слышу, как количество нолей в сумме, которую она уже подсчитала за роль Матери Терезы, стремительно скатывается в минус.

Я должен что-то сделать.

Убить эту падаль до того, как его сердце остановится.

Должен превратить его жизнь в кошмар.

Должен… защитить маму одной маленькой Единорожки.

Как и обещал.

Я пишу сложные программы, создаю их просто в своей голове.

А жизнь, пусть и не подчиняется алгоритмам и формулам, все же чуточку проще программ. Так что тех пары шагов, что я делаю до кровати Островского, достаточно, чтобы сложить два и два.

Даже если это чистое безумие, но если бы та ночь в моей башке, была реальной… Единорожка могла бы быть…

Обещания, данные детям, нужно выполнять даже мертвым, даже из могилы, даже с того света.

Я наклоняюсь к уху Островского и шепотом, не торопясь, разжевывая как умственно отсталому, говорю свою «правду»:

— Александра — моя дочь, падаль. А я уже не беззубый щенок. И за то, что ты обижал моих женщин, я превращу твою жизнь в кошмар наяву. Слышишь, «папочка»? Ты сдохнешь на улице, в собственном дерьме и блевотине. Я достаточно «твоей сраной крови», чтобы уметь быть беспощадным. Но я — молодой дурной волчара, а ты — гниющий шакал. Угадай, кто из нас живучее?

Мне просто пиздец как нравится, что в ответ на мои слова гад начинает морщиться и хрипеть. Даже немного жаль, что не могу добить его прямо сейчас.

— Убирайся! — начинает визжать мачеха, но, вместо того, чтобы позвать псов из-за двери, просто заламывает руки.

Кому-то здесь точно так же, как и мне, хочется, чтобы жизнь Островского тоже пошла на часы.

Я делаю шаг от кровати и жду, пока он отдышится и перестанет так забавно вращать глазами. Есть еще пара вещей, которые я должен ему сказать, прежде чем выйду из палаты. Другого шанса не будет. В следующий раз мы увидимся уже на «поле боя» и тогда болтать языком будет только слабак, потому что сильный просто нанесет удар первым.

— Я знал… — Островский поднимает руку и тычет в мою сторону трясущимся пальцем. — Знал, что она…

— … теперь под моей защитой, — заканчиваю явно не так, как собирался он. Еще одного оскорбления в адрес Монашки просто не вынесу — на фиг, расхреначу ему рот и выбью все зубы, чтобы мог только бессмысленно шамкать губами. — Потянешь к ней хотя бы свои грязные мысли — и я тебя убью.

Больше мне нечего здесь делать.

Я сказал все, что должен был.