Книга Предатели, страница 5 – Айя Субботина

Она поворачивает голову в мою сторону, смотрит со строгим осуждением. Мое присутствие явно нанесло тяжкие телесные ее попыткам покаяться.

А ведь я собирался свалить к сраной матери.

Разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов, топаю в ее сторону и сажусь рядом, нарочно двигаясь так, чтобы Монашке приходилось пятиться своей тощей задницей.

Зажимаю ее в угол.

Она только открывает рот, но не может проронить ни звука.

Все эти телки такие странные, хоть молодые, хоть за тридцать: по статистике каждая вторая мечтает быть жестко оттраханой незнакомцем, а когда мужик намекает, что не прочь устроить такое рандеву — сразу корчат целок.

— Монашка, лучше заткнись, — почти искренне советую я.

Присасываюсь к бутылке тяжелым жадным глотком.

Хватаю Монашку за горло.

Больно ей? Наверное. Да и хуй с ним.

Прижимаюсь губами к ее рту, тонкой струйкой сцеживаю в горло полынный яд.

Вталкиваю язык внутрь ее рта, слизываю крепкий алкоголь и чуть сильнее надавливаю большим пальцем на гортань, чтобы Монашка не сопротивлялась, а дышала тем, что может — моим дыханием.

Она мычит.

Сопротивляется.

Сначала лупит ладонями по груди, а потом яростно вонзает в нее короткие ногти.

Сука, прямо в рану.

В отместку кусаю ее за нижнюю губу. В последний момент не даю себе сжать челюсти слишком сильно, потому что губы — это, пожалуй, единственное красивое, что есть на этом бледном невыразительном лице. За такие губы телки продают души всяким херам, которые умеют управляться со скальпелем.

— Ты псих! — Монашка замахивается, чтобы врезать мне по роже, но я перехватываю ее руку.

Кончика пальцев — в моей крови.

Сую их в рот, сосу, как чертов вампир. Прикусываю первые фаланги.

Монашка иступлено дрожит.

— Вот так, святоша, — скалюсь почти по-волчьи, — Дьявол и порочит чистые души.

У нее необычные глаза.

Может все дело в тусклом освещении, а может потому что я бухой и «зеленая фея»[1] уже устроила шалтай-болтай из моих мозгов, но готов поклясться, что они у нее светло-сиреневые, почти, почти розовые, как у героинь компьютерных игр и сериалов про инопланетян.

Я даже наклоняюсь ближе, чтобы проверить, но в этот момент Монашка приходит в себя, резко вырывает запястье из моей ладони и со всего размаху бьет меня по лицу.

Если бы я был хоть немного трезвее — я бы не дал какой-то левой сучке, корчащей из себя целку, лупить меня ни за что. Но я в хлам. Так что пощечина даже «в кассу»: когда в ушах перестает звенеть, приходит очередь легкого просветления. Туман рассеивается, и я до меня доходит, что бухать и курить в доме господнем, наверное, лучше не стоит.

Даже если у меня для этого настоящий, а не надуманный повод.

В этот день, десять лет назад, я стал сиротой.

В этот день, десять лет назад, умерла мать — единственная живая душа, которой было не плевать меня.

А человеку, который в метрике значится моим отцом, я до сих пор торчу в глотке гниющей рыбьей костью. В тот день, когда сдохну, он устроит грандиозный праздник по случаю того, что рыжий выродок больше не будет порочить своим существованием ветку его грандиозного и выпестованного семейного древа.

Чертов ублюдок.

— Прости, чувак, — поднимаю взгляд под острый свод церкви. Господь — он где-то там, над всей этой хренью, а не в образах и с осуждающим взглядом. — Ничего личного. Прости, что завалился бухой и конченный. Просто… ну, знаешь… Мне реально больше не к кому пойти.