Книга Приват для Ректора, или Возраст имеет значение, страница 74 – Рика Лав

Руки её были все ещё заведены за спину, ресницы опущены, дыхание едва срывалось с розовых губ. Как юнец смотрел на грудь, которую ткань уже не скрывала до конца, а только дразнила, нависая над сосками, угадывающимися тугими бусинами. В голове моей не осталось ни одной связной мысли.

Я знал это тело, видел его в ванной в пене и стоящей на плитке. Я касался его, целовал каждый миллиметр шрама, ласкал языком там, где Леру, уверен, никто не ласкал. Но тогда это было прелюдией, просто обещанием. Тогда я держал себя в руках, потому что она не была готова.

Сейчас Лера была готова. И это сшибало тормоза сильнее любого виски, что я пробовал в своей жизни.

Девочка смотрела так, словно отдавала себя в мои руки. В прямом смысле. Потому что один мой жест, и ткань упадёт, а я увижу то, что уже представлял десятки раз этой ночью, но только дважды видел в живую, не смея касаться.

На секунду — всего на секунду — я позволил себе представить, как сомкну губы на твердой вершине, вытягивая из Леры сладкий стон

В паху стало тесно от подобной мысли. Член был самым большим моим предателем, когда дело касалось этой женщины.

— Я хочу быть как она, — выдохнула Лера совершенно неожиданное, но в этом «она» было столько презрения, что я невольно усмехнулся.

— Как… она? — переспрашиваю, не отрывая взгляда от её лица, хотя всё требует вновь опустить взгляд ниже.

— Иметь смелость... — Лера облизывает губы, этот невинный жест отзывается налитой кровью внизу. — Смелость показать, что я...

Она замолчала, не договорив. Глаза опустила, уставившись на мою грудь, на расстёгнутую верхнюю пуговицу рубашки. Хотело зарычать от тягучей патоки, что разлилась в воздухе, но с этой малышкой так нельзя. Этой девочке я подарю всю свою нежность.

— Что, җаным? — меня потряхивает, переключаюсь на татарский, не в силах говорить на одном языке с той, что выворачивает душу. — Что, милая? Кара әле миңа, җаным… Син — минем яктылыгым(²), — только и могу выдохнуть, и в этом помещается всё: и вопрос, и мольба, и обещание, и предупреждение, и нежность, и голод, и страх спугнуть, и желание никогда не отпускать. — Син беләсеңме, мин синең өчен ничек янам? Мин синең күзләреңдә ничек югалам? Әйт, җаным, әйт, син дә минем белән бергә янасыңмы? Син минем канымны яндырасың, син минем акылымны аласың, син минем йөрәгемне үз кулыңа аласың һәм кысасың, кысасың, кысасың... Мин сулый алмыйм, мин яши алмыйм, мин фәрештәләрне дә, шайтаннарны да оныттым — син гына калдың, син генә, бер син. (³)

Лера не понимала ни слова — это легко читается в расширенных зрачках, в том, как она наморщила лоб, словно пытаясь поймать ускользающий смысл.

Её губы беззвучно зашевелились, повторяя за мной, пытаясь воспроизвести эти чужие для её уха сочетания звуков.

«Җаным» — прошептала Лера, и хотя вышло неумело, с мягким выговором, где нужно твёрдое, с придыханием там, где нужно горловое, — это было самым прекрасным звуком, который я слышал в своей жизни. Она пыталась говорить на моём языке, пыталась стать ближе, чем это возможно.

— Җаным(⁴), — хрипло повторил я, давая ей возможность вслушаться и впитать каждую вибрацию, идущую из глубины. Глазами метался по ее лицу, запоминая навеки. — Так говорят той, без которой утро не наступает.

Лера заклодованно смотрела на меня, зрачки расширены настолько, что радужка превратилась в голубой ободок вокруг бездонной черноты.