Книга Семейное положение: папа-дикарь, страница 23 – Вероника Лесневская

— Это хоть и мелкий, но дикий зверь, — поучительно читает мне лекцию Тихон. — Так что осторожнее с ним, а то прижала к самому ценному, как родного.

Он многозначительно и совершено бесцеремонно смотрит на мою грудь, которая в отцовском пуховике кажется на размер больше. Что — то неуловимое мелькает в его прищуренных глазах, но я вычеркиваю очередное «показалось» из памяти. После этой ночи с Дикаревым до конца жизни креститься придется.

— Надо делать уколы от бешенства, — переключаюсь на его лапу, как бы невзначай обводя пальцем место укуса. Кожа дубовая, но горячая, несмотря на мороз.

— Соболю? — притупленно произносит он, на секунду осипнув, а потом прочищает горло.

— Вам… — ловлю пальцами воздух, когда он чересчур резко и нервно отдергивает руку, будто я прокаженная, а мои прикосновения ему противны, и прячет сжатый кулак в карман дубленки. — А хотя… — хмурюсь, возмущенная его неадекватной реакцией. — Ему тоже не помешает. Мало ли, чем от вас мог заразиться.

— Надеюсь, твоя болтливость не распространяется воздушно — капельным путем и ты не передашь ее местным обитателям. Если после контакта с тобой этот соболь тоже заговорит, я точно вздернусь на ближайшей лиственнице.

— Вряд ли какая — то из них вас выдержит, — скептически выдаю, запрокинув голову и оценив покачивающиеся на ветру ветки.

Недовольно что — то прохрипев и обреченно качнув головой, Тихон загружает в одну руку все мои сумки и чемоданы, словно они ничего не весят, во вторую — берет свое бессменное ружье, а потом как можно бодрее шагает вперед. Нога подводит, но ему плевать.

Прет дальше, как танк, через кусты.

Не оглядывается, показывая всем своим поведением, что ни видеть, ни слышать меня не хочет.

И что я ему сделала?

— Нам бы привал где — нибудь сделать. Я бы вам тугую повязку на ногу наложила…

Молчит. Назло мне, ускоряет шаг.

Разумеется, хромает. Баран упертый.

— Укус надо обработать. У меня в вещах чемоданчик с медикаментами, правда, ветеринарный…

Надрывный кашель прокатывается по тайге. Вот и весь ответ.

Лучше бы к черту послал. Человеческая речь мне понятнее, чем медвежья.

— Здесь, вроде бы, сторожка неподалеку.

Снова тишина.

Он мне бойкот объявил?

— Дяденька Леший, а куда мы идем? Долго ещё? Что — то я замерз, — подает голос Никитка, и его Дикарев проигнорировать почему — то не может.

— К моей машине. Потерпи, она рядом, и там печка работает. Отвезу вас в пункт назначения. Переночуете, а завтра видно будет, что с вами делать.

— А как же миникар? Мы не можем его оставить! — испуганно озираюсь. — Я должна вернуть его в автопрокат.

— На рассвете заберем, — рявкает. — Не намерен я в темноте с ним возиться.

— Вдруг угонят?

— Ты хотела сказать — унесут? — раздражается, но по — прежнему избегает зрительного контакта со мной. Ускоряет шаг. — Кому на хрен сдался этот клоп? Для тайги абсолютно неподходящий транспорт.

— Но…

— Выключись! — летит хамовато.

— М? — мычу я, забыв о свой дополнительной функции радио.

— Устал я от твоей стрекотни, рыжая, — протяжно вздыхает. — Дальше идем молча.

Мрачный внедорожник черной кляксой выделяется на фоне снежной тайги. Я вижу его издалека и, окрыленная надеждой, что мы с сыном наконец — то согреемся, на всех парах лечу к машине, обгоняя Тихона. Ноги по щиколотку увязают в снегу, но я иду к цели и не вижу препятствий, пока одно из них не настигает меня сзади, по — медвежьи хватает за плечо и грубо задвигает за спину.