Книга Развод в 42. Верни меня, мой генерал, страница 57 – Элен Блио, Полина Измайлова

— Стал? – он усмехается, - А был?

— Был красивый, а сейчас… Знаешь, ты из тех мужчин, которым очень идёт возраст, то есть, ты не старый, нет, ты… ты в самой силе сейчас, в самой поре. Уверена, по тебе там, в армии, девчата молоденькие сохли.

Соболь мой головой качает.

— Девчата… Маловато там было у нас девчат. Мы их старались всё-таки туда не пускать. В самое пекло.

— Расскажи, Саш. Там страшно?

— Там… там работа, знаешь. Да, конечно, страшно бывает. Наверное, только дураку страшно не будет. И… - он чуть хмурится, зависает, потом продолжает. – У тебя же дед воевал?

— Дед? В отечественную? Да, он пацаном совсем пошёл, год себе приписал. Уже в сорок третьем.

— Много он о войне рассказывал?

Задумываюсь.

Вспоминаю.

Я совсем девчонка была.

Девятое мая, город расцветает, листья такие нежные, только-только вылезшие, яблоньки одеваются в белые наряды, как невесты…

Парад у нас проходил на набережной, всегда красиво, красочно. И дедушка собирался очень тщательно. Надевал китель с медалями, фуражку. Обязательно покупал гвоздики. Бабушка была еще жива. Она тоже наряжалась – костюм, шляпка, туфельки. Она не воевала, моложе была.

Дед память чтил.

С однополчанами встречался. Даже в Москву ездил несколько раз на главный парад.

Но ничего никогда не рассказывал.

Молчал.

Только уже в самые последние годы смотрел по телевизору старые фильмы, или трансляцию с Красной площади и плакал. Не стеснялся.

Саша понимает, что я вспоминаю.

— Они не рассказывали. Почти никогда. Единицы вспоминали подробности.

— Почему?

— Потому что война – это ад.

Он произносит эти слова и замолкает.

Надолго.

А я…

Я продолжаю его гладить и беззвучно реву.

Ад. Ад, в котором рушатся жизни. Ад, в котором горят души.

Ад, который никогда никому не пожелаешь.

Но нам надо выстоять.

Мы должны.

И имена тех, кто сейчас там, так же останутся в памяти. Так же будут выгравированы в сердцах будущих поколений.

Приподнимаюсь, смотрю ему в глаза. Наклоняюсь и целую в губы.

А потом прижимаюсь снова к груди.

— Поблагодарила?

Киваю.

Знаю почему. Знаю за что.

За то, что он там занимался своей работой.

Потому, что есть такая профессия – Родину защищать.

— А знаешь, мне все говорили, что я заговорённый.

— Как?

— Так. Мол, пуля не берёт. Я же… Я же ведь лез на рожон. Ну, то есть… Если надо было кого-то отправить на верную смерть я шёл сам.

— Почему? – сглатываю ком в горле, замирая от ужаса.

— Потому. Потому что я был один.

— Один?

— Ну да. Ни семьи, ни детей. У того жена молодая, у этого дети малые, у другого пожилые родители. Всем надо вернуться домой, всем хочется жить.

— А тебе?

— А я был уверен, что мне не надо. Понимаешь? Не к кому было.

— А если бы… если бы я…

— Если бы у меня была ты я не поехал бы никуда. Ни в Сирию, ни в Африку, ни в Йемен. Сейчас бы пошёл, конечно. Это другое, но тогда…

— Саша… я…я всё время о тебе молилась.

— Ты?

— Я не знала где ты. Я специально не искала. Я боялась, что… что если узнаю о тебе хоть что-то – сорвусь. С ума сойду. Я надеялась, что ты счастлив, что ты женат, есть дети. Я хотела тебе счастья, правда, но знать об этом…

— Лана, девочка моя.

— Я вспоминала. Каждый день. Каждый день у бога просила для тебя одного – жизни. Только чтобы ты был жив.

— Я жив, Лана, благодаря тебе жив. Только для тебя, наверное, и жил. Только для тебя меня бог берег.