Книга Ищу фиктивного мужа! Срочно, страница 92 – Ники Сью

— Надь, это… что?

— Тест, — сходу отвечаю.

— Да я вижу, что не любовное послание. И… — поднимает на меня глаза. — Что он означает? Я в этих вещах не секу.

— Тест на беременность, — блин, говорю как робот, таким ломаным, дрожащим голосом.

— Ближе к сути.

— Две полоски. Я… беременна.

Тишина. Такая, что я слышу, как Васька на подоконнике прекращает вылизываться и поворачивает голову, будто тоже ждет развязки. Дима смотрит на тест, потом на меня, потом снова на тест. Его лицо замирает — ни улыбки, ни паники, просто… ничего.

— Неожиданно, — сглатывает он, положив тест на стол. — И… это… мы с тобой типа… постарались?

— Ну… да, — почти шепчу, не сводя с него глаз.

И снова тишина. Минуту, две или больше. Мы просто сидим, но ощущение, что не на кухне, а в зале суда, и нам вот-вот вынесут приговор. А потом Донской вдруг поднимается из-за стола, словно до него наконец все дошло.

— Дим? Ты… чего?

Он не отвечает. Просто смотрит на меня долгим, тяжелым взглядом, будто пытается что-то сказать, но слова застряли где-то глубоко. Потом опять же молча разворачивается, выходит из кухни. Через секунду хлопает входная дверь.

Донской что… ушел? Взял и ушел? Я ждала чего угодно — радости, шока, даже паники, но не этого. Меня аж трясти начинает, до того происходящее вызывает шок.

Васька спрыгивает с подоконника и подходит ко мне, тыкается носом в ногу, будто чувствуя, что что-то не так. Я кое-как глажу его трясущейся рукой, заодно пытаюсь таким образом отвлечься, не окунаться в омут к мыслям, которые мрачнее тучи.

— Вась, это что, все? Он, типа… меня бросил?

Кот мурлычет, ласкается, но не отвечает, да и что он может сказать?

— Офигеть… — шепчу я отрешенно.

Накатывает, конечно, вихрь эмоций, но я честно пытаюсь держаться. В конце концов, может у Донского тоже шок? Вышел воздухом подышать и сейчас вернется, как обнимет, как скажет, что тоже рад. Верно? Почему такого не может быть? Надо подождать. Минут десять. Ну точно. Чего раньше времени нюни распускать.

Но чем больше сижу и внушаю себе это, тем сильнее ком в горле превращается в слезы. Поэтому я встаю, и чтобы занять себя хоть чем-то, начинаю перекладывать посуду, убирать со стола, но руки не слушаются. Пюре остывает, мясо пахнет так, что меня снова подташнивает, и я не выдерживаю.

Ухожу в спальню, ложусь на кровать и все — слезы ручьем. Сначала тихо реву, а потом взахлеб, как школьница, которую бросили на выпускном.

Все, что я боялась сказать, все, что крутилось в голове — что слишком быстро, что Дима не готов, что многие мужики сбегают от ответственности — выливается в эти слезы.

Васька запрыгивает ко мне, тычется мордой в лицо, будто пытается утешить, но я только сильнее реву, уткнувшись в его шерсть.

— Ну как так, Вась? — бормочу я, вытирая слезы рукавом. — Я же думала… думала, он обрадуется. Или хотя бы поговорит. А он… просто ушел.

Васька от меня не отходит, видать чувствует, что мне плохо. Душа в клочья. Словно за спиной были крылья, а теперь их нет, и раны кровоточат до ломоты. Единственное, что меня сдерживает — малыш. Понимаю, что могу навредить ему своими слезами. Поэтому кое-как поднимаюсь, утираю нос и снова пытаюсь отвлечься. Чем угодно. Только бы не думать. Ни о чем не думать.

Час проходит как в тумане. Я сижу, перебираю свои вещи в шкафу, здесь уже не останусь. Плевать на наследство. Так и скажу им, забеременела, муж бросил. И пусть уже решают там, где правда, а где ложь. Но жить с человеком, который отказался от своей кровинушки — не буду!