Книга В тени эмира. Шрамы на песке 2, страница 77 – Ирэн Блаватская

Да, еще вчера утром она сама просила отпустить ее, просила, требовала, убеждала... но зачем же было так ее унижать? К чему был весь этот спектакль? Лучше бы просто изнасиловал, избил, накричал… во всяком случае, это было бы во стократ честнее, чем так жестоко рвать душу, дав сначала надежду, а потом цинично избавиться от нее... А ведь он так и собирался сделать, вспомнила она вдруг... он пришел напоследок ее грубо насиловать, наказать, указать ей на ее место, заставить страдать... он ведь уже давно пресытился ею и сто раз это демонстрировал, только она — наивная дура — все еще верила в сказки, которые сама же и придумала… Все очень просто: у него теперь другая. Избавляясь от нее, он освобождает место для новой пассии.

По комнате носились слуги, собирали ее вещи, паковали, складывали по сундукам… но Эми была как в оцепенении: ни одна клетка ее тела, ни одна молекула не подавали признаков жизни, и лишь сакральная мысль пульсировала в измученном сознании: она никому не покажет своих слез, своего отчаяния, своей боли… Знала, что эмиру доложат обо всем, но она сумеет выстоять… ему ее не сломать… она не даст ему торжествовать на руинах своей жизни, она никому не доставит этой радости…

Через пару часов, одевшись в роскошное голубое платье, сшитое не так давно, в котором мечтала предстать перед любимым после их счастливого воссоединения (а мысль о том, что это произойдет, ни на секунду не покидала ее…), повязав на голову тот самый бирюзовый платок, который в первую их совместную ночь опустила к его ногам в знак смиренности и признания его власти над собой… и дрожащими руками поправляя платье на себе, в последний раз подошла к зеркалу…

Какая же наивная дура… но ей казалось, что вопреки его ожиданиям увидеть ее зареванной, несчастной, отчаявшейся женщиной… продемонстрировав себя уверенной и красивой, она тем самым докажет ему, что их отношения ничего не значили не только для него, но и для нее тоже, и заставит его испытать хоть каплю той бесконечной боли, которую испытывала сама...

Медленно направилась к выходу… шаг за шагом, словно каждый из них отрывал от нее невидимую нить, связывавшую с этим местом. У самой двери она остановилась — не решаясь, не в силах уйти окончательно. И все же обернулась.

Взгляд скользнул по комнате — той самой, что еще вчера казалась ей целым миром. Здесь стены помнили ее искренний смех, когда впервые поверила, что счастье — это не мираж. Здесь воздух до сих пор хранил тепло его прикосновений, слова, сказанные шепотом, и те, что так и не были произнесены вслух. Эта комната стала свидетелем ее головокружительного взлета — когда сердце билось так сильно, что казалось, способно разорвать грудь от избытка чувств. И она же видела ее падение — стремительное, беспощадобное, когда надежды рушатся не с грохотом, а тихо, почти незаметно, оставляя после себя лишь пустоту. Здесь она познала ослепляющее счастье любви — той, что дарит крылья, и тут же испила до дна яд нелюбви, выжигающий душу дотла.

Воздух в комнате казался густым от воспоминаний: здесь еще тлел жар ее чувственных наслаждений, когда кожа горела от прикосновений, и тут же веяло могильным холодом равнодушия. Она смотрела на этот оазис своей жизни, ставший ее тюрьмой и ее храмом, и понимала: уходя отсюда, она оставляет не просто стены. Она оставляет саму себя — ту, которой больше никогда не будет.