Книга (Не) родная мама. Она - мой смысл жизни, страница 73 – Виктория Вишневская

— Что там?

— Замок заклинило.

С чего бы? Ах, недавно же было подобное!

В голове всплывает тот самый вечер, когда Настя спряталась в ванной, закрылась изнутри и не могла выйти. Тогда я думала, что она просто играет, а оказалось — она действительно не могла выбраться… Дверь открывается свободно только с той стороны.

— Дай попробую, — мужчина хватает меня за плечи и отставляет, как ненужную статуэтку. Подходит к двери, дергает за ручку, и… Ничего.

— Хм, неисправно. Такое уже случалось?

— Было, — ворчу себе под нос, скрещивая руки на груди. Замечательно! Здесь и так едва ли наберётся пять квадратных метров — стоим, как в консервной банке, а теперь ещё и застряли! — Разочек.

— Надо менять, — говорит он спокойно, внимательно осматривая дверь.

— Что, взламывать собрался?

— А ты как выбиралась?

— Тогда Настя в первый раз застряла, я ей открывала. Надо Настю будить.

Я уже прикидываю, как бы обойти эту скалу, чтобы постучать в дверь и разбудить дочь, как вдруг мужчина разворачивается ко мне широкой грудью, полностью заслоняя проход.

— Нет, дочку будить нельзя. Детский сон важен.

— А что ты предлагаешь? — спрашиваю с раздражением, голос дрожит.

Здесь уже невозможно дышать, несмотря на вытяжку! Воздух густой, тяжелый, и паника медленно подбирается к горлу… Места мало, Август рядом, и… Я не знаю, что ещё, но становится по-настоящему страшно!

— Подождать, пока она проснётся. Или пока я решу проблему.

— Решишь, — нервно смеюсь. — Если бы ты не пошёл мне помогать, этого бы не было…

— Но ты сама сказала, что у тебя проблемы, — прищуривается.

— А ты мог не соглашаться! — выпаливаю слишком громко. Понимаю, что вина только на мне, но остановиться не могу. Клаустрофобия, откуда-то взявшаяся, не даёт собраться. Никогда раньше не страдала этим, но в одной комнате с Пятницким она только усиливается. Его запах заполняет ноздри, взгляду некуда деться, и становится всё труднее дышать.

— Арин, — Пятницкий вдруг берёт меня за плечи. Я вся сжимаюсь, втягиваюсь в себя. — Успокойся. Дыши. С каких пор ты боишься замкнутых пространств?

Я замираю, смотрю ему в глаза — пристально, не отрываясь.

Я боюсь не маленькой комнаты, Август. Я боюсь того, что ты рядом.

Боюсь, что чувства вспыхнут снова. Что мне опять захочется семьи. С тобой. И я прощу тебя, как слепая дура, только потому, что хочу, чтобы у дочери был отец.

Вот это пугает меня больше всего.

Но я не могу ответить. Будто кто-то перекрыл кислород.

И, может, лучше бы я сказала хоть что-то.

Потому что Пятницкий неожиданно наклоняется. А я стою, как истукан, когда он внезапно врывается в мой рот горячим, жадным поцелуем.

Его губы накрывают мои — горячо, жадно. Он нападает на меня, как ураган, как неукротимый тайфун, сметающий всё на своём пути. Я не могу пошевелиться, словно оцепенела. Сердце бешено колотится, дыхание сбивается, грудь сдавливает.

Я ощущаю его ладонь на своей талии, чувствую его запах, его тепло, проникающее сквозь одежду. Всё вокруг будто замирает, растворяется в этом поцелуе, и я невольно отвечаю, даю слабину.

Но это же и приводит меня в чувство, вырывает из паники, возвращает к реальности. Вот чего я боялась! Что он приблизится ко мне, поцелует — и у меня внутри всё рухнет и тут же воскреснет.