Книга Девочка-яд, страница 193 – Даша Коэн

— Понимаю, – на выдохе тянет мама и мне еще больше становится стыдно за свое вранье.

Но как же хочется хотя бы обозначить для Него, что я излечилась, что я действительно могу жить вдали от его шоколадных глаз. Что мне больше не больно.

Что я разлюбила…

POV Ян

Отстранённо наблюдаю, как белеют костяшки пальцев, когда я со всей силы стискиваю вилку. Я в полнейшем замешательстве, я к такому удару судьбы был вообще не готов. Я ждал долбанный апрель, как ребенок ждет Нового года. А теперь что?

— Ну…так она же приедет…в гости там. Или как? – не поднимая глаз, начинаю я со страхом в сердце зондировать почву.

— Или как, Ян, – сухо выдает отец.

И я подвисаю, цепенею в пространстве и времени, совершенно не понимая, что мне делать дальше и нужно ли вообще что-то делать. Отпустить ее? Смерти подобно. Но что, если она действительно этого желает? Разве не должен ли я поступить так, как надо, а не так как мне хочется?

И остаток ужина я совершенно расфокусирован, не слушаю, о чем говорят старшие и даже не поднимаю головы, когда меня о чем-то спрашивают. Не способен уследить ни за чем. Проще говоря, я впал в самый настоящий шок. Ступор. Абсолютный.

После ужина извинился и поднялся к себе в комнату, долго стоял под прохладными каплями воды и думал над тем, куда мне теперь повернуть. Меня страшила одна только перспектива, что я могу не увидеть ее еще целый год.

Мне было муторно от того, что пропасть, которая по моей милости между нами образовалась, станет уже непреодолимой. Пройдет двенадцать месяцев, и она встретит кого-то, кто заставит ее полностью забыть, и меня, и то, что однажды вспыхнуло между нами. Конечно, я могу продолжать с упорством барана летать к ней хоть каждые выходные и может даже однажды преуспею, взяв ее таким своеобразным измором. Но что получу в итоге? Скучающий взгляд на меня и на часы, с надеждой, что я уже закончу распинаться, заткнусь и свалю навсегда в Москву, оставляя ее жить спокойно.

И от дум этих меня форменно замутило. Встал и прошел в ванную комнату. Умывался долго, а потом решил, что я еще только раз попытаю счастье. Последний. А там пусть сама решает. Но портить ей жизнь своим преследованием я, наверное, уже не имею права.

Старый дедовский способ. Лист бумаги и конверт, на который скоро будут наклеены почтовые марки. Но, если она меня не хочет слушать, то может хотя бы прочитает.

Неделю я мучил бумагу, марал ее безуспешно снова и снова. Перечитывал и матерился в голос. Боже, какую пургу я ей гнал! Мама, страхи, детские обиды. И вот это все она прочтет от взрослого двадцати однолетнего парня? Да застрелиться ж можно!

Короче, косо-криво, но я это письмо домучил. Прощенья больше не просил – такое прощать не стоит. Понять меня тоже взывать не стал – ни к чему вникать в мои глупости. А вот еще один шанс хотел выторговать. Или хотя бы уломать ее на простое общение – уже хлеб.

Пробежался последний раз по буквам, сложил бумагу, вложил в конверт и запечатал его. Завтра решил отправить. А потом только ждать. Сколько там бумажные письма до Китая идут? Наверное, не быстро, но это ничего. Три месяца кукую, подожду еще.

Так и поступил.

А в субботу, шестнадцатого апреля я, сразу после пар, двинул в зал, чтобы скинуть напряжение и от души поколошматить грушу. Никто из ребят мне компанию составить не захотел. Суббота же. Громов с Малиновской уползли в любовное гнездо. Гордеев по плану должен был тянуть смену в клубе. А Ветрову составлять компанию я тупо не хотел. Опять одно, да потому – клуб, выпивка, девки.