Книга Его исчезнувшие, страница 27 – Юлия Бузакина

— Мам, — дочка вдруг дергает меня за руку. — Мама, это он! Он плиходил к нам домой! — кричит так громко, что я вздрагиваю и тыкает в мужчину пальчиком. — Я его узнала! Он домусник!

Мужчина непонимающе оборачивается.

Я поднимаю глаза и цепенею. Передо мной стоит Марат.

Он тоже не ожидал. Даже бледнеет слегка.

— Надя?

Сглатываю нервно. Хватаю Ваську за руку.

Хочу что-то сказать в ответ, но слова не идут. Как будто язык прилип к нёбу, тем самым лишив меня способности говорить.

Марат отодвигает в сторону свою тележку.

— Привет.

— Привет, — произношу едва слышно.

Он смотрит на меня так, как будто не верит, что я реальная.

— Надо же, как тесен мир, — пытается шутить.

А я отшатываюсь от него, как от призрака. Для меня Марат и есть призрак из прошлого.

Он не спускает с меня глаз.

— Как поживаешь? — интересуется осторожно.

Я пожимаю плечами.

— Выживаю. Одной с ребенком трудно.

Марат скользит взглядом ниже, упирается в Василису. Та стоит притихшая, тоже жадно изучает его своими глазищами.

— Почему ты не сказала о ней?

Я качаю головой. Глаза обжигают слезы.

— Зачем? Ты ведь… выбрал свою новую жизнь, да, Марат? Как моя подруга? Хороша? Все три года к тебе на свиданки бегала?

— О чем ты?

— Не важно. Мы пойдем, ладно?

Пытаюсь его обойти, но он хватает меня за руку. Больно сжимает.

— Твоя дочь… Чья она, Надя? От кого ты ее родила? Почему ко мне не пришла? Обижена была? Так через адвоката бы сообщила, что ждешь ребенка! — произносит хрипло. — Тебя беременную бы никто из квартиры не выселил! И я бы никогда с тобой не развелся. Почему ты со мной так поступила?! Это… несправедливо, не находишь?

И так много горечи в его взгляде, такое море отчаяния, что мне становится нехорошо.

— Знаешь, что? Несправедливо, когда твоей подруге верят больше, чем тебе! И запомни: эта змеюка никогда не доберется до моей дочери. Я не позволю!

— Что? Какая еще змеюка? О ком ты?

— Ты знаешь, о ком!

Толкаю его в грудь. Хватаю Ваську за руку. Вырываю из ее цепких лапок радужного пони, в сердцах швыряю его обратно в корзину и волоку дочку к кассам.

Ох, зря я у нее вырвала эту игрушку. Рев Василисы сотрясает весь торговый зал.

— Купи-и-и-и! — захлебывается дочка. Жалобно скулит, тянется за игрушкой, но я уже успела сложить в уме все средства, не хватит нам на проживание, если потрачу две тысячи на ерунду. Поэтому усаживаю Василису в тележку насильно и стремительно толкаю тележку на кассу.

Васька всхлипывает. Поджимает дрожащие губки и смотрит на меня с таким отчаянием, будто рухнула вся ее вселенная.

«Да моя тоже рухнула!» — хочется кричать в пустоту, но я молчу. Просто зло швыряю на ленту продукты, чтобы кассир их пробила.

«Как ты можешь, мама? Как можешь рушить мой мир?» — сверлит меня полными слез глазами дочь. Я хмурюсь. Достаю из сумки кошелек, чтобы заплатить за покупки.

— И кто у нас здесь плачет? — кассирша приветливо улыбается Василисе.

— А нечего по всему торговому залу ящики с дорогими игрушками ставить! — обрываю ее. — Наставите, а дети потом рыдают. Не все родители могут позволить себе купить такую дорогую безделушку! Они у вас что, из золота сотканы? Или мех натуральный? Почему такая дикая цена?

Она замолкает. Поправляет очки, утыкается в свою кассу. Пикает товары молча. Я сую ей наличку, сгребаю в кошелек сдачу.