Книга Сорок оттенков свободы, страница 11 – Диана Эванс

— Я вышла на террасу, там оказалось прохладно, и один из гостей проявил любезность…

— Максима, — перебила она, и имя это прозвучало как приговор. — Это пиджак Максима. Я видела, как он накинул его тебе на плечи. И не только я, все видели, мам.

Я молчала, потому что внутри меня всё онемело и ни одного внятного слова не могло родиться в этой вакуумной тишине. Что я могла сказать ей? Что этот мужчина смотрел на меня так, будто я всё ещё имела значение? Что он сказал мне, что я красивая и я поверила ему, хотя не должна была верить уже никому и ничему?

— Мам, ты понимаешь, как это выглядит? — продолжала Алина, и её голос дрогнул, предав ту неуверенность, которую она так старательно прятала за напускной строгостью. — Ты мать невесты и твоё место здесь, за столом. Ты должна вести себя… ну, прилично, что ли. А ты танцуешь с мужчиной, который младше тебя на тринадцать лет, потом уходишь с ним на террасу, возвращаешься в его одежде… Люди смеются, мам. Надо мной смеются и над всеми нами.

— Кто смеётся? — переспросила я, хотя уже знала ответ, чувствуя, как по спине разливается противный холодок стыда.

— Все! — выдохнула она, и её глаза блеснули тем влажным блеском, который я так боялась увидеть в день её свадьбы. — Подружки Леры уже переписываются в телефонах, я видела! Они строчат друг другу, пока тамада развлекает гостей. Они говорят, что ты охотишься за молодыми, чтобы отомстить папе. Понимаешь? Мне стыдно. Это позор, мам. Просто позор.

Я слушала её и чувствовала, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный ком, как будто кто-то невидимый медленно затягивает верёвку у меня на шее. И самое страшное заключалось в том, что она была права — абсолютно, безоговорочно права, и я не могла найти в себе сил возразить, потому что любое возражение было бы ложью. Я вела себя неподобающе, я думала только о себе, о том, как давно меня никто не называл красивой и не смотрел так, словно за моей спиной нет ни развода, ни двадцати пяти лет брака, ни усталости, которая въелась в каждую клетку. Я испортила ей свадьбу, этот единственный день, который должен был принадлежать только ей.

— Прости, — сказала я тихо, чувствуя, как горло сдавливает спазм. — Я не хотела, честно, Алин, я не хотела тебя подвести.

— Ты никогда не хочешь, мам, — ответила она устало, и в её голосе вдруг проступило что-то очень взрослое, какая-то давно накопленная усталость от моих вечных «я не хотела». — Ты просто делаешь то, что хочешь, а потом говоришь, что не хотела. Но это не отменяет того, что ты сделала.

Она развернулась и пошла к своему столу, к Лере и её подружкам, которые тут же сомкнули ряды, будто защищая невесту от опасной и непредсказуемой матери. Я осталась сидеть с его пиджаком на плечах, чувствуя, как мир, который на каких-то полчаса стал ярким и обещающим, снова стремительно сереет, теряет краски, возвращается в ту привычную, безопасную, такую тягучую монохромность, в которой я существовала последний год.

Я медленно сняла пиджак, расправила его на коленях, потом аккуратно сложила и положила на соседний стул — ровно, с той тщательностью, с какой люди наводят порядок, когда внутри у них всё разрушено. Я встала, поправила платье, глубоко вздохнула. Всё правильно. Я пойду к ней сейчас, извинюсь ещё раз, скажу, что устала и хочу уехать, что мне нездоровится, что я всё поняла. Я умею это делать. Я умею быть удобной, тихой, незаметной. Я годами оттачивала это мастерство, пока муж смотрел сквозь меня, пока дочь росла и они переставали нуждаться в моём присутствии. Я сделаю шаг в привычное мне русло.