Книга Продана миллиардерам, страница 11 – Адалин Черно, Tommy Glub

Эти мысли обжигают меня до слез. Наверное, завтра будет по-другому. Я решу, как жить дальше. Но сегодня — я просто женщина, которую предали. И которая надеется научиться жить с этим предательством.

Саша выходит первым. Щелк-щелк. Огонек зажигалки, тонкая полоска дыма растворяется в теплом ночном воздухе террасы. Я слышу его приглушенный вздох, а потом — щелк второй, значит Дима тоже прикуривает.

Я ложусь на мягкий матрас огромной кровати и растягиваюсь на ней. Лениво осматриваю вокруг помещение в поисках телефона, но после забиваю на него. Он просто в сумочке, далеко. На самом деле я ищу оправдание, чтобы не выходить к ним. Они и не звали меня… Так что я просто поваляюсь тут и займусь любимым самоедством. Пусть думают, что я в ауте. Мне нужно хотя бы пару минут, чтобы собрать по кусочкам себя — ту, что была вчера, и ту, что проснулась сегодня ночью в совершенно других условиях…

Дым тянется внутрь комнаты; пахнет табаком, апельсиновой цедрой и чем-то еще, дорогим. Этот аромат странно успокаивает — может, потому, что ассоциируется не с Мишей. А еще потому, что дым колет в глаза и я могу списать слезы на него, если кто-нибудь войдет.

Я пытаюсь не плакать. Серьезно пытаюсь: делаю длинный выдох, вспоминаю советы из статьи про осознанность, считаю до пяти. Но достаточно мелькнуть в памяти его ухмылке — «Выбор очевиден» — и слезы сами выступают. Щеки жжет, как будто он снова променял меня на фишки казино прямо сейчас.

Чтобы не всхлипнуть в голос, хватаю высокий, еще холодный бокал шампанского и делаю большой глоток. Пузырьки дерут горло, минуют желудок и сразу поднимаются обратно — сладким, щекочущим теплом. Я допиваю почти половину залпом, зажмуриваюсь. Полегче не становится, но руки перестают дрожать.

Самоедка. Так мама называла меня в школьные годы, когда я пережевывала двойку сутками и не могла успокоиться. Вот и сейчас — грызу себя изнутри. Проститутка? Наивная? Глупая? Список определений скачет быстрее мыслей. И все же где-то глубоко-глубоко есть тонкий лучик: Я живая. Я желанная. Я могу выбирать снова. Но едва он мелькнет — я давлю его сама же. Не время для надежды.

— Эй, — голос Димы мягко рикошетит от двери. Он тушит сигарету, шаг за шагом приближается. — Все еще пытаешься его оправдать?

Он опускается рядом, так близко, что мое колено касается его бедра. Я отодвигаю бокал, но Дима перехватывает, подносит к губам и бросает на меня взгляд из-под ресниц — теплый, смелый. Допивает остаток и ставит на пол. А потом нависает надо мной, опираясь ладонью о матрас по другую сторону от моего бедра.

— Ничего горького и неприятного не осталось, только сладкое, — шепчет он и целует. Шампанское во рту смешивается с его дыханием, и странное дело: весь адский коктейль из злости, боли и стыда на секунду стирается. Остается вкус бьянко и ощущение, что меня все-таки хотят…

Он отстраняется, смотрит серьезно-серьезно:

— Хватит рефлексировать, Лиза, — его большой палец стирает влажную дорожку под глазом. — Что сделано — то сделано.

Я вздыхаю. Наверное, он прав, но боль все еще пульсирует где-то внутри.

Дима садится рядом, подтягивает колени и, будто между делом, проводит ладонью по моим волосам, убирая прядь за ухо.

— Слушай, давай не будем валяться тут и считать часы? Завтра утром едем к бассейну. Качественный секс в бассейне отлично смывает плохие мысли, — он улыбается краешком губ. — Ты плаваешь?