Книга Жестокий развод, страница 114 – Диана Рымарь

— Все равно не надо было мне вот так резко… — говорю с сожалением.

— Зато теперь он знает, что из себя представляют его драгоценные Гаспаряны, — принимается возмущаться мать. — А то души не чаял в этих сволочах. А мне давно, ой как давно эта Зара не нравилась! Ишь ты, аллергия у нее на воду… На работу у нее аллергия! Тунеядка, одним словом. Только деньги транжирить и умеет! За ребенком следить не захотела, вот и сбежала. Правильно ты с ней разводишься! В тюрьму ее надо, такую красивую. Или в психушку!

— Мам, может, нужно что? — спрашиваю со вздохом. — Ты только скажи, и я закажу, что надо отцу в больницу.

— Ничего не нужно, — отвечает она. — За сладеньким нашим там гляди в оба глаза, да как-то умудрись найти приличную няню, вот и будет самая та помощь от тебя. Чтобы хоть за родную кровиночку душа не болела. Моего касатика дорого… Ребенку уже три недели, а мы не видели ни одним глазком.

— Все сделаю, — шумно выдыхаю. — Но как же ты там одна, ты же слабая совсем…

— Все под контролем, — пытается успокоить меня мать. — Мы с Марине тут. А Сирануш оставили дома, она еще кашляет вовсю.

— А вы не кашляете, что ли?

— Мы уж отошли немного, кое-как пустили нас. В общем, держись, сынок! Как только сможем, сразу к тебе рванем.

— Спасибо, мам.

На этом отключаюсь.

Но весь остаток дня и вечер кручу в голове все произошедшее. У отца случился повторный инфаркт, так и до летального исхода недалеко.

Жалко его, ведь, по сути, молодой еще, жить и жить. Совсем о себе не заботится, даром что отошел от дел. Мать жалко, она ведь в нем души не чает. Сестер жалко, ведь отец — их опора.

Всех жалко и особенно моего мальца, который фактически остался без матери в грудничковом возрасте.

Душа за всех болит.

Крепко припечатало нашу семью в последнее время, как сглазил кто.

Дан, должно быть, чувствует мое настроение. С каждым часом, что приближает ночь, ведет себя все хуже и хуже.

Неуклюже его купаю, кормлю, уже даже сноровисто меняю памперс, натренировался за последние сутки.

Качаю в надежде, что он уснет. А у пацана второе дыхание. Он спать не хочет, он плакать хочет…

И я уже знаю, что делать.

Ношу его в детской из угла в угол, в надежде, что все-таки укачаю. Однако, чем дольше ношу, тем громче он плачет.

Решаю, может ему тут душно, ведь должна же быть какая-то причина его вселенскому горю. Выношу пацана в коридор.

Вскоре понимаю, Дану нравится, когда я спускаюсь или подымаюсь по лестнице на второй этаж. И что в этом такого увлекательного? Но поди ж ты, когда это делаю, он прекращает пищать, и я снова могу слышать собственные мысли. Какое-то время так и хожу — вверх-вниз и обратно, и снова-здорово, а потом опять.

Через некоторое время я так устаю, что у меня подрагивают ноги.

Но все было не зря!

Малыш засыпает.

Я даже успеваю полюбоваться его умиротворенной моськой в течение минуты.

Однако стоит мне остановиться, как он моментально просыпается и мне приходится начинать все сначала.

Теперь я знаю, как выглядит ад.

Знаю, как он звучит и пахнет. Он по-любому состоит из одних сплошных лестниц!

Ближе к часу ночи начинаю сходить с ума. Кормлю ребенка и брожу с ним по дому, как зомби.

Зомби, который не спал уже двое суток.

Зомби, у которого отец в больнице со вторым инфарктом.

Зомби, который на хрен Кате не сдался.