Книга Мимозы для Розы, страница 22 – Екатерина Мордвинцева

Ее почерк. Я узнал его. Аккуратный, чуть наклонный, с круглыми буквами. Я смотрел на эту «Р» и не мог дышать.

Я не остался. Я вышел из мастерской, сел на скамейку у моря и просидел там до темноты. Я смотрел на серую воду и думал о том, что делать. Найти ее. Поговорить. Сказать все. Или уйти и никогда не возвращаться.

Мать была права: я буду напоминанием о той жизни, которую она хотела забыть. Если я появлюсь, она увидит не меня — она увидит Игоря, его семью, ту боль. Я не имею права причинять ей боль. Даже своим присутствием.

Я уехал в тот же вечер. Не заходя в мастерскую. Не оставив записки. Я решил, что так будет правильно.

Но «правильно» длилось две недели. Я не мог спать, не мог работать, не мог думать ни о чем, кроме нее. Я знал, где она. Я знал, что она живет в этом городе, что у нее есть мастерская, что она, наверное, строит новую жизнь. И я не имел права быть частью этой жизни. Но я не мог оставаться в стороне.

Я вернулся. На этот раз я не пошел в мастерскую. Я нашел ее дом — съемную квартиру в старом фонде, с окнами на море. Я стоял напротив подъезда и смотрел на свет в ее окнах. Она зажигала свет в семь вечера, гасила в одиннадцать. Иногда она подходила к окну, и я видел ее силуэт — худенький, с опущенными плечами. И каждый раз, когда она подходила к окну, я прятался в тени, как вор.

Я был вором. Я крал моменты ее жизни, на которые не имел права.

Я вернулся в свой город, но мыслями оставался там. Я стал приезжать раз в месяц, потом раз в две недели, потом каждую неделю. Я сидел на скамейке у моря, смотрел на окна ее мастерской, ждал, когда она выйдет. Иногда я видел ее — она шла по набережной, в куртке, с чашкой кофе в руке, и смотрела на море. Она изменилась. Стала жестче, собраннее. В ней не было той уязвимости, которую я видел раньше. Она стала крепче. Как дерево, которое пережило бурю и теперь стоит, расправив ветви.

Я гордился ею. И ненавидел себя за то, что не могу подойти, не могу сказать: «Я здесь. Я видел, как ты страдала. Я хочу, чтобы ты знала: ты не одна».

Я придумал план. Он был глупым, романтичным, совершенно не в моем стиле. Я хотел, чтобы она знала, что кто-то ее ищет. Не как Игорь — не для того, чтобы вернуть, не для того, чтобы сделать больно. Просто чтобы она знала: есть человек, который помнит, который ждет, который не забыл.

Я отправил ей мимозу на восьмое марта. С одним словом: «Нашелся». Я хотел написать больше — «Я тебя нашел», «Ты нашлась», «Я здесь». Но я знал, что если напишу больше, она поймет. А я не был готов, чтобы она поняла.

Я хотел, чтобы она знала: кто-то ее ищет. Не для того, чтобы вернуть в ту жизнь, от которой она сбежала. А для того, чтобы сказать: ты не одна. Ты никогда не была одна.

Я оставил голосовое сообщение. Сказал то, что хотел сказать годами. «Прости, что так рано. Я не хотел тебя пугать. Просто… я искал тебя целый год. И сегодня… сегодня я хотел, чтобы ты знала: ты не одна. С праздником».

Она ответила одним словом: «Спасибо».

Я перечитывал это слово сто раз. «Спасибо». Не «кто это?», не «зачем?», не «отойдите». Просто «спасибо». Я не знал, что это значит. Может быть, она не поняла. Может быть, поняла, но не хочет отвечать. Может быть, ей все равно.

Я не писал больше. Я не хотел давить. Я не хотел, чтобы она чувствовала себя пойманной. Я решил ждать. Ждать, пока она сама захочет узнать, кто искал ее год.