Книга Развод в 45. Получи свою… Вишенку!, страница 14 – Дора Шабанн

— Я поняла, — Катёнок всхлипнула, но утерла глаза и взяла себя в руки. — Сейчас посмотрю подходящие рейсы. Не хочу с ним там оставаться…

Хвала всем богам, здравый смысл возобладал над эмоциональностью.

Проводив дочь и дождавшись «иллюминаторного фото» с вечернего рейса на Москву, попила водички и улеглась поудобнее. Предстояло наметить план действий, потому что самое важное решение я уже приняла.

Как бы там ни повернулась ситуация, и чего бы в дальнейшем не сказал мне Алексей, доверять я ему больше никогда не смогу.

А без доверия всё остальное теряет смысл.

И наши двадцать пять лет совместной жизни больше не имеют значения.

Это было. Это память. Это опыт.

Это закончилось.

— Нам с вами есть, что предметно обсудить, — заявил мне по телефону адвокат в четверг вечером.

— Ну что же, давайте тогда завтра повстречаемся.

Почему-то от этого звонка, моя тревога, вроде только-только утихшая после утренней весточки от Катюши из Дели о прибытии и условном её благополучии, вновь стала нарастать. Да настолько сильно, что ночью дежурным медсестрам пришлось-таки колоть мне препараты для снижения давления.

Явившийся на утренний обход, лечащий врач мне, конечно, попенял:

— Не бережете вы себя, Татьяна Ивановна. Нехорошо. Вы, голубушка, не в том состоянии и положении нынче, чтобы позволять себе какие-то дополнительные обременения. Вот только гипертонии нам сюда ещё и не хватало.

Но все же, среди всей этой кутерьмы было и хорошее.

Коллеги согласились перераспределить мои обязанности, из-за которых в определённые дни месяца я чуть ли ни ночевала в офисе, чаще всего, возвращаясь домой, к мрачному, как туча Тарасову, практически за полночь.

Это означало, что у меня есть в запасе ещё неделя, а если обойдётся без форс-мажоров, то и две.

Кстати, обе мои подруги: одна со времен начальных классов школы, а вторая из компании офицерских жён, поддержали меня безоговорочно и обложили Тарасова матом. Причём мы устроили совместный видео-звонок, во время которого они костерили Алексея, настолько удачно дополняя друг друга и не повторяясь на протяжении получаса, что я от души похохотала.

Это оказалось очень кстати.

А ещё, по результатам обследований и анализов, операцию мне перенесли со среды на понедельник — тоже радость.

Раньше сядем, как говорится.

И все было вроде ничего так, и Тарасов со вторника молчал. Но ведь существовали еще и негодующие родственники. Вот они как раз и продолжали бомбардировать меня звонками, письмами, сообщениями, а свекровь в четверг утром даже приехала из Смоленска.

За что я была искренне благодарна Ариадне Павловне, так это за то, что выгораживать сына она не стала:

— Танюша, милая, Лёшка, конечно, сам дурак. Но ты, может, подумала бы еще? Все-таки полжизни вместе, столько пройдено дорог, столько пережито всякого разного. А как Катюшенька расстроится? Я-то старая, ладно, недолго мне осталось, а деточка всю жизнь будет маяться, разрываясь между родителями…

— Ариадна Павловна, а если я останусь с Лёшей, то всю оставшуюся жизнь маяться буду я. И будет той жизни у меня не так чтобы много.

Свекровь грустно покивала, оставила мне баночку яблочного пюре и, обняв на прощание, пожелала быть мудрой.

После её ухода банку пюре я отдала девочкам на пост. Здесь хорошая больница, если что их спасти успеют.