Книга Наша навсегда, страница 46 – Мария Зайцева

А теперь… Теперь у меня есть шанс вернуть! Неужели упущу?

Ни за что!

Лешка ловит мои пальцы губами, как большой дикий кот, рычит, раскачиваясь во мне. Это уже не больно. Это… Это так невероятно! Как я жила без этого, боже? Как я жила вообще?

— Маленькая… Потом поиграем, да? Сейчас я тебя чуть-чуть потрахаю, сниму напряг, а то голова не соображает… — лихорадочно шепчет он, — а потом… Ко мне, да? Да?

На каждое свое “да” он делает толчок бедрами, и я вскрикиваю согласно.

Конечно, да! Боже! Да!

Лешка счастливо выдыхает, а потом…

Потом я погружаюсь в такое сумасшествие, что снова забываю все слова. И себя забываю! Он меня с такой силой таранит своим здоровенным членом, что я давно бы уже улетела с гладкого кожаного сиденья, если б не его руки, не тяжесть его тела.

Лешка полностью ложится на меня, укрывая собой, ему, огромному, тяжелому, неудобно даже в этой здоровенной машине, но я этого не замечаю. Он меня настолько сковывает, настолько сильно держит, бесконечно целуя, хрипя что-то повелительное, жесткое, кусая в шею и грудь… И не переставая двигаться, размашисто, длинно, плотно.

Я превращаюсь в нечто аморфное, неспособное даже отвечать.

Нет сил, нет энергии. Он все себе забирает. Всю меня.

И я отдаю.

И еще отдам.

Без остатка.

Потому что нельзя по-другому мне, оказывается.

Потому что иначе я — не живая.

* * *

Реальность долго не подгружается в мой устаревший жесткий диск, и, кажется, там вообще форматирование началось. До заводских настроек пятилетней давности.

Ничем другим я не могу объяснить то, что до сих пор обнимаю Лешку, до сих пор дышу исключительно его запахом и неистово, судорожно сжимаю внутри собой. Словно боюсь отпустить. До конца форматирования.

Лешка тоже не торопится отстраняться, наоборот, он наваливается, полностью вдавливая меня своей махиной в сиденье, и медленно, тягуче целует шею. Там, где кусал только что, кончая. В меня кончая.

И у меня эта мысль почему-то вообще не вызывает отторжения. Да и почему должна вызывать?

Я ведь жалела, так сильно жалела, что не удалось мне забеременеть. Что не осталось у меня от моей огромной, неправильной, несчастной любви маленького, чудесного человечка. Напоминания о том, насколько счастлива я была, несмотря ни на что.

Мне думалось, что, появись в моей жизни что-то, за что можно было бы неистово держаться… Я бы горы свернула.

И уж точно не провела бы в полуамебном состоянии целых три года своей жизни.

Но не случилось.

Тогда.

Может, теперь?

Пусть теперь.

Даже если все разрушится, даже если мы не будем вместе… Пусть у меня хоть что-то останется.

Мое. Наше общее.

Уловив в себе эту вялую мысль, я все-таки понимаю, что мозг атрофировался окончательно, и надо бы как-то из этого сладкого дурмана выбираться.

То, что произошло… Это нереально, конечно. Это словно вернуться на мгновение, на долгие, невероятные мгновения в свою юность, хапануть от души ее искрящейся безбашенности, зарядиться, словно батарейка, на как можно дольше…