Книга Измена. По нотам любви, страница 114 – Мари Соль

И меня накрывает! Устала. Я очень устала. За всё это время. От него. От себя. Ведь мне даже не с кем делиться вот этим. Скажи я маме про это, она сразу начнёт убеждать, чтобы я родила. Ибо возраст и всё такое! Скажи я об этом брату… Бывшая жена которого сделала аборт. Ну, и что он ответит?

Подруги. Ну, да! Конечно. У одной кредитов по самые уши. У другой муж алкоголик. У третьей мать при смерти. Они все завидуют мне! Я — элита. Я — творческий фронт. Я — супруга Липницкого. Гения. Да, наверное, мне повезло? Ну, и у везучих бывают прорехи! Моя наступила сейчас. И что делать, я просто не знаю.

— Врачи ставили ему бесплодие, представляешь? А он скрывал от меня! Говорит, что боялся, что я его брошу. А я бы не бросила! Я же не сука.

— Нет, ты не… — сочувствует Марк.

Я смотрю в одну точку, на выемку в глади стола:

— Понимаешь, ведь я же сказала ему, надеясь услышать обратное! А он… Его детский восторг! Откровения. Даже не знаю теперь. Я не вправе…

Не могу завершить эту речь. Опускаю лицо, закрываю ладонями щёки. И слёзы вот-вот потекут. Я сама загнала себя в угол. Рожать нельзя, отказаться. Тогда буду вечно корить себя за этот поступок. Артур не простит. Но родить, отказавшись от жизни, свободы, карьеры. И ради чего? Ради нас? Нас, которых уже больше нет и не будет?

— Ульян, — вырывает меня из бездонной дыры голос Марка.

Я выдыхаю, смотрю на него. Поражённая тем, как он изменился. Лицо потемнело! Желваки заиграли на скулах. Взгляд, суровый и пристальный, смотрит в себя.

— Ульяна, — повторяет он имя, как слово «аминь», — Я обязан признаться тебе кое в чём.

— Да? — говорю еле слышно.

— Ульяна, — опять говорит он, — Я сделал ужасную вещь.

У меня холодеет внутри:

— Ты кого-то убил?

— Я влюбился, — сжимает он веки.

Вздох облегчения вместе с улыбкой, озаряет лицо ярким всполохом:

— О, боже мой! Марк! Я так рада! — спешу я поздравить его. Словно он женится. А кто его знает? Быть может, и женится? Только вот почему он так зол?

— А потом… — произносит он дальше, словно бы и не замечая моей радости, — Изнасиловал любимую женщину.

Я оседаю на стул:

— Как…

Он мотает головой, жмурится, будто хочет прогнать опостылевший образ:

— Я сделал это непреднамеренно! Я не хотел!

Сказать, что я в шоке — это значит, ничего не сказать. Я лишена дара речи, и потому просто сижу и смотрю на него в изумлении. Правда, Марк Тисман как будто не видит меня. Говорит сам с собой! Как на исповеди, когда адресатом является Бог, а стоящий напротив священник — всего лишь посредник.

— Я не хотел, — повторяет он с болью, — Она пришла ко мне сама. Впервые пришла! Она была так одинока, подавлена… Я не хотел! Это было как будто затмение, морок. Я до сих пор не понимаю, как это случилось. Как я мог? Но она… Я не смог устоять!

Мне охота так много спросить. Например, применил ли он силу? Ведь представить себе Марка Тисмана, бьющего женщину, просто нельзя. Как мне жить, зная это? Зачем он мне всё рассказал?

И, словно прочтя мои мысли, он отрицательно машет:

— Нет, я не делал ей больно! Она… Она… Отключилась. Ей просто нельзя было пить. Её хрупкий, её нежный… Её организм отрицает спиртное.

В голове проясняется. Что? Он говорит о такой же проблеме, как и у меня. У какой-то любимой им женщины схожий недуг. Вот и всё! Совпадение, верно?