Книга Счастливы вместе, страница 34 – Мари Соль

— Замолчи, — бросаю я через плечо.

— Нет, нет, продолжайте, — отвергает Егор мою просьбу.

Я чувствую влагу в глазах.

— Да, я стал изменять! — говорит он, как будто гордится, — Я компенсировал то, что ты мне не давала. Но я никогда не любил!

Я киваю, как будто согласна с ним. Он продолжает:

— Никогда не любил никого, кроме тебя. А ты… Ты же любишь его? Своего докторишку?

— У него имя есть, — шепчу себе под нос. И уже не могу сдержать слёз…

— Так какое ты право имеешь меня обвинять? — продолжает мой муж, — Я был верен тебе, если можно так выразиться, я сердцем был верен. А тело… Это… Это чёрт знает что! В самом деле, Егор? Ну, чего мы тут, правда, как дети?

— Всё в порядке, эмоции — это нормально, — одобрительно хмурится доктор. Опять поправляет очки своим «фирменным» жестом.

— Ну, просто святой! — добавляю я тихо, — Человек наивысших моральных устоев.

— Да, представь себе, — хмыкает Окунев, — А ты… Ты…

— Ну, кто я? — устремляю глаза на него. И плевать, что они уже влажные! А по щекам, портя тщательный грим, текут слёзы.

Окунев держится. Слово, которое он вознамерился произнести, до сих пор продолжает гореть в его серых глазах. Губы сомкнуты, подбородок дрожит.

«Ну, давай же», — молю его взглядом, — «Скажи это вслух. Назови меня так, как сто раз называл про себя».

Вместо этого он произносит:

— Знаешь, что мне сказал твой любовничек? Ещё на заре ваших с ним дел.

Я молчу, а он между тем продолжает:

— Сказал, что ты для него — эпизод. Довольно приятный, стоит сказать! Но он никогда не оставит жену и ребёнка, даже ради такой, как ты.

Мой взгляд каменеет, лицо расслабляется. Боль оседает в душе…

— Ты врёшь, — говорю, — Ты всё врешь.

Окунев смотрит с сочувствием:

— Нет, моя милая. Все мужики одинаковы. Развестись обещаются те, кто никогда не разводится. А те, кто разводится, те — дураки.

Он тянется к чашке, отпив, сообщает:

— Егор, сколько нужно сеансов, для нас с Маргаритой?

Егор, всё это время следивший за нами, кусает губу, поправляет очки:

— Это зависит от того, насколько явственной будет динамика.

— Ты можешь по-русски сказать? — просит Окунев.

Егор произносит:

— Не меньше пятнадцати. А, может, и больше. Есть пары, которые ходят почти постоянно, с небольшими перерывами. Это как фитнес для тела. Если начал, то будешь ходить. Кому-то хватает интенсивного курса терапии, чтобы устранить все проблемы, а дальше они уже сами справляются. Так что, всё субъективно.

Окунев хмыкает:

— Кофе остыл, дорогая! Ты пей, — он берёт меня за руку, — У нас всё получится, правда?

Я же никак не могу перестать повторять в голове его фразу: «Сказал, что ты для него — эпизод». Он не мог так сказать! Не Левон. Или… мог? Почему я уверена в нём. Ведь он врал! Я врала. Все мы врём, без разбора.

В машине, куда я сажусь после пытки, ко мне возвращаются чувства. Опять ощущаю, что колет в районе груди. Я ныряю туда, невзирая на то, что прохожие могут увидеть. У основания чашечки, прямо под грудью, чувствую фантик конфеты. Вынимаю её. Наконец-то!

Окунев курит в окно, наблюдая за мной:

— А ты молодец!

Я молчу, открываю обёртку. И правда, вишнёвая!

— Рит? — произносит он.

Нам пора ехать домой. По пути заберём дочь из школы. А Севка у нас уже взрослый, возвращается сам. Я же сегодня специально ушла чуть пораньше, отпросилась с работы. И всё ради этой затеи! После которой меня так колотит, как будто нырнула в холодную воду.