Книга Любимая, прости! Я ухожу..., страница 136 – Мари Соль

Он надсадно хрипит, подаётся вперёд с каждым хрипом. И член его входит в мой рот с каждым новым толчком, всё мощнее, всё глубже. Когда ударяется сперма, я молча глотаю её, не мычу, не пытаюсь его отстранить. Я покорно стою на коленях, с закрытыми глазами и содрогаюсь вместе с ним.

Кончив, Борис вынимает свой член, вытирает ладонью остатки, суёт обратно в штаны. Я дышу через рот, вытираю рукой разомлевшие губы. Не такого секса сегодня я ждала, совсем не такого! Ещё и побрилась, подмылась, одела трусы с ярким бантом… Для кого это всё? Для чего?

Он подходит к столу, словно хочет отведать пирог. Но вместо этого просто упирается в столешницу обеими руками. Ссутилился так, что лопатки торчат. Голову вниз опустил, как орёл над добычей.

Я молча встаю, чуть качнувшись на месте. Замечаю, что капелька спермы испачкала кофту. Вот, гад!

Ухожу в коридор. Вот теперь я и впрямь ухожу. Не позволю вот так с собой… Я же не шлюха!

Но когда обуваюсь, то чувствую сзади… его. Он неслышно подкрался, прижался всем телом! Стоит и молчит. Руки обвились вокруг меня, точно щупальца. А я не пытаюсь ответить взаимностью. Ложечка для обувания падает на пол. Кроссовок, который я так и не успела обуть, остаётся на коврике, возле двери.

— Не уходи, пожалуйста, Лида, — слышу его сдавленный голос у самого уха, — Прости меня, Лида! Прости…

— Мне было так… больно, — давлю из себя. Хотя не физически, в общем-то. Разве что только морально?

Он обнимает сильнее. И, повернув меня лицом к себе. И обхватив руками моё лицо. Являет какой-то иной антипод мне знакомого Бори. Не тот, что сейчас нависал надо мной, принуждая сосать. А другой! Преисполненный боли, раскаяния. И я сама поддаюсь, верю в это! Принимаю его поцелуи на влажных щеках, как и слово «прости».

Он берёт меня на руки, нежно и бережно.

— Моя девочка, милая, сладкая. Солнце моё, — шепчет, неся на диван.

Мы ложимся, но в этот раз нет, ни желания секса, ни похоти. Просто какая-то странная близость, потребность быть с ним и ловить его взгляд. Боря гладит меня по щеке. Той, недавно им жёстко оплеванной! Он гладит волосы, словно пытаясь загладить вину.

— Прости меня, Лидочка, — шепчет, на влажных губах застывает отчаяние.

Я тянусь к нему, пальцами трогаю щёки. Побрился, неужто? Порезался даже. И глажу и нежу малюсенький бурый порез…

Что это со мной? Странно! И слёзы из глаз в этот раз настоящие. Будто не всё равно! Словно это взаправду.

— Я люблю тебя, Лида, — произносит он шепотом.

И я, в этот раз абсолютно правдиво, без тени сомнения, тихо ему отвечаю:

— И я тебя тоже, люблю.

Уж не знаю, что сделал Уваров, и что именно он говорил? Но Козловская Маша в один из апрельских деньков отдала серьгу мне. Не Алисе! Я бы хотела, чтоб девочки помирились. Но знаю прекрасно, подругами они не станут. Не враждуют, уже хорошо.

— Ну, и зачем ты сделала это? — интересуюсь, держа в руках маленькую золотую серёжку с зелёным камушком. Судя по цвету, это — натуральный изумруд. Алисе должно быть к лицу, ведь она рыжая.

Козловская изучает свой маникюр. Это тот случай, когда у девочки-подростка ногти выглядят круче, чем у женщины-психолога. У Маши всё дорого! И маникюр, и косметика, и наряды. Всё со стилем, на вкусе. Вроде и просто, но дорого.