Книга Так сказали звёзды, страница 69 – Ангелина Ромашкина

— Что за внезапный порыв окунуться в лирику Владимира Кузьмина?

Почему-то именно после его вопроса мне стало немного стыдно за свое поведение – я повела себя в точности, как истеричка Юля. Но драматично оправдываться я не собиралась.

— Хотела тихонько послушать, чтобы не отвлекать вас, но колесико заклинило, – невинным голосом произнесла я.

В тусклом освещении салона старенького авто Даня выглядел взрослее обычного. Резкая линия его скул была точно высечена из мрамора. Губы, чуть приоткрытые в задумчивости, казались мягкими, но в их уголках пряталась та самая знакомая мне усмешка, которая сейчас вызывала во мне не протест, а клокочущее волнение в сердце, скатывающееся в центр живота. Я почему-то больше не могла со спокойным равнодушием смотреть в его глаза – темные, почти бездонные, но с этими проклятыми серыми искрами, которые делали его взгляд не то колючим, не то обжигающе нежным. Его лицо не принадлежало больше мальчишке, оно являлось олицетворением мужского начала, манящего женщин.

— Слушай, у нас звукарь с радиостанции в этом году в театральный поступает. – Он сделал паузу, а я с полнейшим непониманием уставилась на него. – Не хочешь тоже?

Вот зараза! Я хотела по привычке взъерошить его кудряшки, но руку словно парализовало.

— Знаешь что?

— Что? – Даня прикусил губу. Веселье играло победоносную симфонию в его глазах.

— Хочу есть. Поехали домой.

Я слегка прибавила громкость. Не такая уж и ужасная песня, подумала я и закрыла глаза. Отчего-то мне захотелось, чтобы сейчас с нами в машине оказалась Люся с пленочным фотоаппаратом в руках. Дабы этот момент ни за что на свете не стерся из моей памяти.

Глава 22. Даня

Диафрагму сдавил сжатый поток воздуха. Щекотка елозила по гортани, но я ничего не мог с этим сделать. Меня смешило каждое действие, которое мы пытались совершить в пугающей подъездной тьме. Как мы шли на ощупь и спотыкались, опираясь рукой об облупившиеся стены. Как пытались попасть ключом в замочную скважину, которую будто бы специально запаяли свинцом. Просто, как только я сказал Еве, что бабушка просыпается от любого шороха и нам надо без лишнего шума попасть в квартиру, она начала смешить меня всякой ерундой. Тебя никогда никакая шутка не рассмешит так сильно, как в тот момент, когда категорически смеяться нельзя. Я знал это не только в теории, но и на практике.

— А помнишь, – сдавленным шепотом начала она, – как у Светки на паре у Павлова на всю катушку врубилась голосовуха, где Маха чуть ли не матом его крыла из-за того, что он заставлял нас учить конспекты слово в слово?

— Ева, прошу, остановись. – Ключ наконец нашел замочную скважину, но мне не стало легче, потому что она продолжила:

— А помнишь, как ты порвал джинсы на заднице, когда решил по приколу вспомнить на физре прыжки через козла?

Этот факап наша группа вспоминала целый год. Неудачный прыжок и дыра на пятой точке пролетают слайдами у меня перед глазами, и мне снова становится смешно до такой степени, будто это произошло только что.

Я начинаю сдавленно смеяться, практически бесшумно, но когда Ева снова говорит:

— А помнишь…

Смеюсь уже в голос, чувствуя, как от смеха щиплет глаза.

Ева сама еле сдерживает смех и закрывает мне рот своей маленькой ладонью:

— Тише ты, бабуля сейчас выйдет.