Книга Развод. Когда ты потерял меня, страница 30 – Лилия Лис

А Дима? После той нашей последней встречи — ни звонка, ни сообщения. Этот «недоотец» ни разу не поинтересовался жизнью нашей дочери, даже не спросил, как она, здорова ли. Во мне сейчас кипит не просто злость, а жгучая, испепеляющая обида за Соню.

И пока я сжимаю челюсти от злости, Вика, ничуть не стесняясь, публикует в соцсетях фотографии, где они втроём — Дима, она и Кирилл — проводят время вместе, как счастливая, дружная семья. Значит, о сыне своей пассии он не забывает, принимает участие в воспитании, играет роль заботливого «отчима», а о родной дочери, своей кровиночке — забыл, вычеркнул из жизни. Это не просто обидно, это больно до физической тошноты. Этого я ему не прощу никогда.

Своей матери я не звонила. Благодаря её длинному языку и тяге к драме, все наши знакомые и бывшие коллеги уже в курсе нашего «социального положения». Каждый копается в этом грязном белье, перемывая мне кости. Пусть лучше думают, что я сбежала, чем знают истинную картину нашего позора.

Я словно выпадаю из реальности. Три часа пути пролетают в мрачной, давящей тишине. Мы въезжаем в теперь чужой, но знакомый до боли город. Город, где когда-то была моя жизнь, мой дом, моё счастье.

— Остановитесь здесь. Подождите, пожалуйста, — говорю я водителю, когда мы подъезжаем к центральной улице.

Водитель кивает, глушит мотор, откидывается назад, давая понять, что он никуда не спешит. В его усталом взгляде мелькает сочувствие, или, может быть, я просто хочу его увидеть.

Я выхожу и иду к знакомому зданию детского сада. Дверь приоткрыта. Сердце сжимается до невыносимой боли, когда я вижу своего племянника. Он сидит на маленьком стульчике, прислонившись к стене, и смотрит в одну точку, словно маленький истукан, не в силах пошевелиться от горя.

— Кирюша… — шепчу я, и мой голос звенит в тишине пустой группы, как разбитое стекло.

Кирилл вздрагивает, поднимает заплаканные глаза, в которых светится неверие. Мы не виделись так долго. Он думал, что я исчезла навсегда.

— Тётя! — он подрывается со стула и бежит ко мне, впиваясь в меня маленькими ручками, как утопающий в спасательный круг. Я прижимаю его к себе, вдыхая его нежный, детский запах, и чувствую, как моё плечо немедленно намокает от его слёз. «Всё хорошо, мой хороший. Тётя приехала. Тётя здесь,» — шепчу я, целуя его в макушку.

Я поворачиваюсь к воспитательнице. Она выглядит измученной, но сдержанной, с печатью благородной усталости на лице.

— Вы, пожалуйста, скажите Виктории, чтобы она перестала сбрасывать мои звонки, — её голос строг, но срывается от напряжения. — Кирилл очень расстроен, что его не забрали вовремя. Это недопустимо! Нам с нянечкой пришлось звонить всем.

Я киваю, извиняюсь в десятый раз, чувствуя, как жгучий стыд обжигает щёки. Мне стыдно за её безответственность, за этот вселенский позор.

Мы выходим, садимся в такси и направляемся к Вике. У меня внутри кипит такой всплеск ярости, что руки дрожат, а перед глазами всё темнеет. Я не просто зла — я в бешенстве. Это неконтролируемый, животный гнев.

Доезжаем быстро. Поднимаемся на нужный этаж. Я стою перед дверью, в которой Кирюша должен был бы быть в безопасности. Звоню. Тишина. Никто не открывает. Я звоню ещё раз, долго и настойчиво.

— Да что ж это такое! — невольно вырывается у меня. Кулаки сжимаются так сильно, что ногти впиваются в ладони.