Книга Измена. У тебя есть другая, страница 31 – Диана Ярина

У меня в кулаке зажаты его часы.

Те самые, что мы выбирали на двадцатилетие свадьбы.

Стрелки замерли в момент удара.

* * *

Долго находиться в палате невыносимо! Я выхожу в коридор.

Больничный коридор пахнет спи, в нем будто оживают все старые страхи, в особенности те, которые детишек касаются. Когда болеет родной ребенок, то так хочется взять его боль — себе.

Я помню, как впервые мы пришли в травмпункт с Андрюшей — с переломом руки после катания на велосипеде, и как лежали с бронхитом, когда Иринка свалилась с температурой под сорок.

Я сижу на жестком кресле, и вдруг слышу совсем рядом:

— Мам...

Голос Андрея, он уже взрослый мужчина, который так резко и дерзко со мной разговаривал. Но теперь такой же потерянный, как в шесть лет, когда отбился от нас и заплутал в супермаркете между рядами.

— Как отец?

— Еще не пришел в себя.

Следом за Андреем подходит и Ира. И сын, и дочь — бледные, едва держатся на ногах.

— Как ты держишься, мам? — спрашивает со слезами Ирина. — Я схожу с ума от беспокойства за жизнь папы!

— Кто-то же должен оставаться спокойным, — просто отвечаю я.

Они садятся рядом, я чувствую их: колено Андрея касается моего, а Ира несмело прижалась плечом к моему и застыла, будто не решаясь на большее. Она прячет взгляд, я понимаю, что ей сейчас стыдно за прошлое.

Андрей заметно нервничает:

— На кону — важная сделка. Отец просил провести ее, а я… собраться с мыслями не могу! Боюсь, провалю все... — хрипит сын.

Его пальцы впиваются в мои ладони, точь-в-точь как в четыре года, когда он боялся отпускать меня и идти самостоятельно в садик.

Потом перед глазами всплывает еще картинка: маленький Андрюшка в отцовском галстуке, серьезно заявляет: "Я как папа!"

Теперь он сжимает кулаки, а в глазах плещется отчаяние.

— Он никогда не простит, если я провалюсь... Я не знаю, что мне делать!

— Ты справишься. Если отец доверил вести эту сделку тебе, значит, тоже считал, что ты способен на это.

Андрей посмотрел на меня с шоком, его глаза распахнулись от удивления:

— Почему? — хрипит он. — Почему ты… так добра ко мне?! Я же… Предал! Был за отца, не вникая в суть. Почему, мама?!

— Может быть, однажды ты станешь родителем и поймешь, каково это… — говорю я, погладив его по щеке. — Любить своих детей всем сердцем.

— Даже когда они ошибаются и неправы? — несмело подает голос Ира.

— В особенности, когда они ошибаются и неправы, — совсем тихо говорю я.

Андрей порывисто меня обнимает, глухо бормочет:

— Прости! Прости за все!

Потом он встает и уходит, растирая глаза. Кажется, он не хочет, чтобы я видела его скупые, но такие искренние слезы.

Ира прижимается ко мне.

— Теперь я понимаю... Я так злилась на тебя. Так злилась, а надо было… Надо было злиться на отца! Но я боялась, что он перестанет меня поддерживать и за учбебу платить, если я стану… за тебя. Как же я была неправа. Скажи, мама, что теперь будет… Со всеми нами… Если папа не очнется?

Иногда страх перед смертью, страх потери способен очистить души от грязи и налипшей там скользкой высокомерности, всего нехорошего.

Иногда это просто необходимо, чтобы найти в себе силы простить.

— Он — сильный, я верю, что он выкарабкается.

Я целую ее в макушку — там, где когда-то была смешная вихлястая дырочка от заколки.

Ира обнимает меня и плачет: