Книга Твоё идеальное чудовище, страница 16 – Филиппа Фелье

Внутри всё замирает. Пациент. Брат Мышки.

— Какие?

— Ну, знаешь… – Док тянет, наслаждаясь паузой. Слышно, как он что-то перекладывает, звенит стекло. – Обычный послеоперационный бунт организма. Кровотечение внутреннее. Не критичное, но… паренёк не железный. Кровопотеря приличная.

Я закрываю глаза. В Висках стучит. Мысль возникает быстрее, чем я успеваю её поймать: Она не переживёт. Не переживёт, если он сдохнет. Не после того, что было. Не после этих слёз.

А я не хочу видеть её разбитой.

— И что? Перелей ему, – бросаю, пытаясь сохранить ровный тон.

— О, гений! – Док фальшиво восхищённо присвистывает. – А я и не подумал. Только вот незадача: группа у него редкая. АВ отрицательная. У меня такого запаса нет. В городе – тоже. Заказ из центра – минимум сутки. У него, считай, часов восемь, не больше.

Пауза повисает тягучая, как кровь.

— Хотя… – Док продолжает, и в его голосе появляется едва уловимая змеиная нотка. – У тебя же уникум, Художник. Первая отрицательная. Всем подходит. Как раз то, что доктор прописал. В смысле – я прописал.

Воздух перестаёт поступать в лёгкие. Он просит мою кровь. Для её брата.

Мысль дикая, абсурдная. Часть меня в том пацанёнке. В том, ради кого она готова на всё, даже умереть. Значит, с какой-то стороны, спасая его, она будет спасать и меня?

— Ты серьёзно? – выдавливаю я.

— Абсолютно. Ты же не хочешь, чтобы твой главный художественный проект впал в необратимую кому горя и страданий? – Док говорит легко, но каждое слово колет иглой. – Кровь, это просто жидкость, Кай. Ты не мало её пролил. А тут… шанс пролить с пользой. Для будущих… э-э-э… шедевров.

Чёртов циник прав. Если Тим умрёт, Дарина… сломается окончательно. Исчезнет, оставив после себя только оболочку. А мне нужна она. Вся. Со своей яростью, слезами. Со своей… жизнью.

Мне нужна её улыбка.

— Сколько? – спрашиваю скорее по привычке.

— Не смертельно для тебя. Но для него шанс.

— Еду.

— Умный мальчик, – док шёлкает зажигалкой. Говорит с зажатой сигаретой во рту: – Только побыстрее. И, Худохник…

Его тон на секунду теряет насмешливую лёгкость. Становится плоским, металлическим.

— …не устраивай по дороге выставок. Мне потом убирать.

Я отбиваю звонок первым. Сбрасываю мокрые джинсы вместе с бельём. Подхватываю их и её вещи из ванной.

Достаю из шкафа тёплый спортивный костюм – толстовка и штаны. Натягиваю.

Вываливаю на мороз, захлопывая дверь. Блокирую всё на смарте. Из дома теперь не выбраться. Хотя я уверен, что она не будет даже пытаться. Не в таком состоянии.

Вещи швыряю в бак, поливаю горючим, кидаю спичку.

Пусть полыхает. Так же как всё у меня внутри.

Я ведь чуть не угробил того щенка. А теперь благодарен ему за то, что сучонок ещё держится. Борется, хватается за жизнь, не сдаётся. И теперь – я его спаситель. Получается, долг жизни выплачен?

Сажусь в машину, завожу мотор. Бросаю последний взгляд на дом. Тихий. Спокойный. Не живой, как всегда. Бетон, стекло, минимализм. Но где-то внутри – тепло. Она.

И всё меняется. Мне хочется сюда вернуться.

«Я вошью себя в твою жизнь, Мышка. Стану её частью. И частью тебя тоже».

Клиника Дока пахнет так, будто здесь моют смерть щелочью и хлоркой. Свет слишком яркий, льётся с потолка холодными потоками. Я захожу внутрь, и дверь с мягким шипением закрывается за мной, отрезая от мира.