Книга Я – твое сердце, страница 104 – Валентина Торкья

Я медленно открываю дверь своей комнаты.

В коридоре слышен только храп отца. Он каждый вечер ложится спать в 22:00, чтобы проснуться в 6:00 и начать свои медитативные упражнения в саду.

Я подхожу к лестнице, смотрю вниз. И скорее угадываю, чем вижу тусклый свет.

Спустившись по лестнице, вытягиваю шею к стеклянной двери, которая ведет в гостиную. На фоне темного окна отчетливо виден силуэт мамы в наушниках. Она играет на пианино, прикрыв глаза и глядя прямо перед собой. В голубом кимоно и с пучком на затылке она напоминает актрису старого немого кино. Мама отреклась от своей семьи, но не перестала от этого быть японкой.

Она будет играть еще несколько часов, так что у меня полно времени.

Меня никто не застукает.

Я осторожно прикрываю стеклянную дверь и поворачиваюсь к выходу из нашего «бед энд брекфаст».

Дверь не заперта. Ее закрывает на ключ мама, когда идет спать.

Сад, освещенный несколькими фонарями, пуст. Обычно у нас останавливаются пожилые люди, а они, как правило, не полуночничают.

Я делаю два глубоких вдоха.

Налицо нарушение одного из главных правил, оговоренных с родителями: не выходить из дома, никого не предупредив. Тем более посреди ночи.

Я сжимаю губы. Это не единственное правило, которое я нарушу сегодня ночью, так что лучше просто не думать об этом.

То, что я делаю, – полное безумие. Я не знаю, почему это делаю. Да еще и для такого человека, как она. Ненавижу ее. Без всяких сомнений. Похоже, я просто снова растрачиваю впустую драгоценные удары моего несчастного сердца.

Но не могу иначе.

На улицах почти никого.

До меня доносится шум озера. Обычно плеск волн успокаивает, но сегодня только нервирует еще больше.

Двигаясь по набережной, я подхожу к бару, где за столиками дурачится группа парней. Это друзья Джена. Чтобы меня не увидели, я прохожу мимо бара, прячась за припаркованными рядом машинами. Меня не замечают.

Я снова выпрямляюсь и поворачиваю направо. Через несколько минут из темноты выплывает металлический шлагбаум. Я включаю фонарик на телефоне и перешагиваю через него, сжимая перекинутую через плечо сумку, в которой лежит VAD.

«Да, старина, – думаю я, постукивая пальцами по футляру, защищающему мое искусственное сердце, – достанется тебе сегодня». Я не стал давать ему имя, как это сделала Бьянка. Не хотел к нему привязываться. Но, наверное, надо было. Боюсь, он со мной надолго.

«Ты его не заслужила! Ты никогда его не заслуживала!»

«На твоем месте должен был быть я! Я должен был получить новое сердце».

Это был не я.

Я бы никогда такого не сказал.

Я качаю головой. И снова вижу хрупкие глаза Бьянки.

Пусть человек победит гнев любовью, пусть он победит ложь правдой.

Будда прав. Я должен говорить правду. И я сказал ее.

И пусть мне теперь противно, я не могу взять свои слова обратно. Потому что то, что я сказал, – правда. Я хотел быть на месте Бьянки. Я должен был быть на месте Бьянки. Я завидовал ей, хотя и притворялся, что это не так. Ненавидел ее. Делал вид, что забыл ее и полюбил Ирис. Но я всегда знал правду. Даже когда мы делали фисташковые маффины в буфете на третьем этаже. Даже когда нарезали тандзаку для дерева Танабата. Даже когда я не захотел рассказывать об оригами. Даже когда мы целовались на крыше больницы. Я делал вид, что не ненавижу Бьянку. Я делал вид, что забыл ее и влюбился в другую.