Книга Мышь, страница 24 – Марина Богданович

— Хорошо, спасибо, — глядя в пол ответила я, проклиная свою нервозность, и направилась к дивану.

Там, отвернувшись к кожаной спинке и накрывшись пледом, я наконец могла забыться сном, спасаясь от ужасов сегодняшней ночи и внезапного смятения, охватившего меня.

Прошлой ночью я спала не более трех часов, но чувствовала себя вполне сносно. Сегодня был мой самый нелюбимый день недели с тех пор, как я попала в колонию. Воскресенье.

Даже преступникам полагался выходной, а потому весь день придется выживать в «приятной» компании сокамерниц и надсмотрщиков. Нерабочий день, однако, никак не влиял на время подъема, и только я успела войти в свою камеру и сесть на койку, как из динамика раздался противный сигнал, который служил нам вместо будильника. В камере послышались ругательства и скрип коек, начинался еще один день моего заключения.

Все мои мысли крутились вокруг событий вчерашнего дня. Не знаю, что кладовщик колонии сказал дежурному на КПП, но меня снова пропустили внутрь без досмотра, и никто ничего не спрашивал о Гарднере. Наверное, только пока. Ведь не может такого быть, чтобы Система закрыла глаза на исчезновение своего гражданина, который к тому же занимал руководящую должность, пусть и в колонии десятого сектора.

Мне было страшно. Раньше осознание того, что я невиновна помогало мне жить и прямо смотреть людям в глаза, а теперь кто я — убийца? Или жертва чужого произвола: коллег, что меня подставили, Гарднера, Рида — их всех?

В любом случае, я не была прежней после того, что произошло со мной за последние два месяца — и особенно вчера в нейтральном секторе.

Утром в столовой было оживленно, что неудивительно, ведь воскресенье — день посещений. Но не для всех. Меня, как и добрую половину местных заключенных, осудили на двадцать лет без права общения с близкими.

Мой адвокат был крайне удивлен таким приговором — обычно запрет на посещение назначался рецидивистам, а я уже ничему не удивлялась. Я была уверена: это сделали для того, чтобы у меня не было в дальнейшем возможности попытаться убедить кого-то в том, что меня подставили.

Однако, Система почему-то не побоялась выпускать меня за пределы колонии на работу. В этом я видела ее мерзкое лицемерие: они не хотели терять ценный ресурс в моем лице. И если я не могла работать хирургом, то Система решила, что будет лучше использовать меня хотя бы как медсестру, чем отправить меня вместе с другими заключенными шить рабочие робы и прочую форму для сотрудников различных служб полиса.

Впрочем, за это я была не в обиде. В свою первую неделю заключения я все же успела попробовать себя в качестве швеи — качество сшитого мной было посредственным. А после пришло новое назначение, в местную клинику, а вместе с ним — надежда, что я смогу пережить эти двадцать лет и не сойти с ума.

Каждый раз выходя в город, я в глубине души надеялась, что где-то по дороге повстречаю Джоша. Мои чаяния не оправдались ни разу, но отказаться от них я не хотела и, наверное, не могла.

За время заключения я ясно осознала, что в трудной ситуации человеку просто необходимо иметь что-то, ради чего стоит продолжить жить несмотря ни на что. Для меня сейчас это были мои пациенты в общественной клинике и… Джош.

Я никогда не сомневалась в том, что мы оба по-настоящему любили друг друга, не сомневалась и сейчас. Просто я знала, как работают тиски Системы и прекрасно понимала, что Джошу тоже приходится нелегко — моя судимость запятнала и его репутацию. А этого в полисе не прощали.