Книга Мышь, страница 18 – Марина Богданович

— В конце боя он просто рухнул. Сам не встал, — сказал один из носильщиков.

По внешнему виду парнишки можно было предположить множественные удары по корпусу, вызвавшие повреждение внутренних органов. Он был не настолько накачанный, как предыдущие бойцы, которых мне приходилось здесь лечить, и его слабая физическая форма могла стоить ему жизни. Почему таких вообще допускают до боев?!

Я положила пальцы на сонную артерию. Пульс нитевидный, 130 ударов. Слишком частый, слишком слабый.

Арнольд уже наложил манжету, чтобы измерить давление: 70 на 40.

— Кислород, — скомандовал он, и я надела маску на лицо парня. Он дышал, но поверхностно, будто каждое движение грудной клетки причиняло боль.

— Ставим две широкие капельницы, — Арнольд уже доставал системы. — Кэм, вену ищи, я пока вторую соберу. В идеале ему бы плазму, но есть только физраствор. Нужно поднять давление.

Я провела рукой по его предплечью — вены спавшиеся, почти не видны. Перетянула жгутом выше локтя, похлопала, пытаясь заставить выступить хоть одну. Вот она — тонкая, едва прощупывается.

— Есть, — сказала я, и через долю секунды игла вошла в вену. Прозрачная жидкость закапала по системе.

Арнольд в это время уже ставил вторую капельницу на другой руке. Мы работали молча, без лишних слов — каждый знал, что делать.

Спустя немного времени мы снова измерили парню давление. 90 на 50. Немного лучше. Этого достаточно, чтобы он дотянул до операции.

— Ребра? — спросила я.

— Скорее всего, — кивнул Арнольд. — И селезенка. Смотри, как живот раздут.

Я положила ладонь на живот. Твердый, напряженный — классический признак внутреннего кровотечения. Перкуссия дала тупой звук в левом подреберье.

— Да, вероятно, селезенка, — подтвердила я.

Арнольд в это время уже катил аппарат УЗИ к столу.

Гель, датчик, экран. И однозначная картина на мониторе: свободная жидкость в брюшной полости. Много жидкости.

— Оперируем здесь или отправляем в местную клинику? — спросила я.

— Куда там… все здесь, — ответил Арнольд,доставая ампулу кетамина — вместо нормального наркоза — и набирая препарат в шприц.

Стерильностью здесь и не пахло — парней давно выгнали, но кабинет оставался тем же. Приходилось работать с тем, что есть.

Я разложила на столе набор стерильных хирургических инструментов, надела новые перчатки и взяла скальпель.

— Разрез по срединной линии, — комментировала свою работу вслух.

Рука не дрогнула. Кожа, подкожная клетчатка, апоневроз — все как в учебнике, как в сотнях операций, которые я провела раньше. Арнольд работал рядом, разводя края раны, подавая инструменты, не произнося ни слова лишнего.

— Зажимы, — сказала я, и они уже были в моей руке.

Когда мы добрались до селезенки, картина открылась жуткая: орган был разорван практически пополам. Кровь хлестала в брюшную полость с каждым ударом сердца.

— Удаляем, — констатировала я. — Другого выхода нет.

— Делай, — подтвердил Арнольд.

Я работала быстро, но аккуратно. Пережала сосуды, наложила зажимы, отсекла поврежденный орган. Кровотечение удалось остановить.

— Салфетки, — попросила я, и Арнольд тут же осушил брюшную полость от остатков крови.

— Промываю, — я залила теплый физраствор, потом убрала его отсосом.

Мы смотрели на чистую брюшную полость. Новых источников кровотечения не было.